Чтение онлайн

– Никто не предлагает, чтобы тебе это нравилось. Идея не в этом. Ты должна получать свежие гастрономические впечатления.

– Этот деятель, – как его там, Марк? – так вот, Марк считает, что вкусовые рецепторы надо не ублажать, а раздражать, – вставил Ричард.

Он ощутил, что фраза прозвучала несколько заискивающе, однако ему очень хотелось поучаствовать в беседе, чтобы не лишиться внимания Сэнди, – она вот уже минуты две молча смотрела на него с выражением, которое можно было принять за ободряющее. Ричард был готов и дальше распространяться о Марке и его свойствах, о воображении, творческом подходе и тому подобном, однако надеялся, что не придется.

– Наверное… ты тут бывал и раньше, – наконец проговорила Сэнди, вкладывая или пытаясь вложить в эти слова нечто, чего он не понял.

– По-моему, нет, но если бы бывал, я бы…

– Нгорррндоуэлия, – заметила Фредди, наконец проглотив свой кусок, – ни за что не согласилась бы пойти в такую задрипанную душегубку. Ей подавай мраморные залы и чтоб меню было написано такими сцепленными между собой буквами, ну, знаете, как это, ну, это…

– Я знаю, – кивнул Криспин. – Как будто от руки.

– А я думал, такие места давным-давно перевелись. Как черно-белые фильмы, – заметил Ричард, – И это лишний раз доказывает…

Лучше бы ему на этот раз было промолчать.

– А по-моему, в этом вонючем мире просто развелось слишком много денег, – заявила Фредди, как и сестра вкладывая в свои слова какой-то невысказанный смысл, только совсем другой. – Ты разве с этим не согласен?

Ричард на миг заколебался.

– Ну, в общем, не совсем, – проговорил он наконец.

– Так я и думала. А скажи-ка мне, Ричард, – Фредди, видимо, все-таки решила облечь свою мысль в слова, – ты когда-нибудь водишь… то есть вы с женой когда-нибудь ходите вместе в ресторан? Вернее я вот что хотела спросить: вы часто ходите вместе в ресторан?

– Ну, пожалуй, если подумать, то нечасто.

– А если ходите, ты платишь по карточке или чеком? Или Корделия…

– А я на днях видел действительно богатого человека, – вмешался в разговор Криспин. – Мне тут пришлось защищать одного гнусного кабана, который что-то напакостил с акциями своей компании. У него громадный особняк под Льюисом. Дом, видимо, был очень даже неплохой, пока он не приложил к нему свою жирную лапу. Ну, вы, наверное, видели такие постройки. – Криспин придал своему лицу выражение, означавшее «какая гадость». – Так вот, к собственному омерзению и зависти, я обнаружил у него на стене картину, которую до этого видел в какой-то галерее, кажется, в Париже.

– Какую именно? – поинтересовался Ричард.

Криспин поглядел ему в глаза, а потом ответил:

– «Гиацинты в желтой вазе» Ван Гога. Ты наверняка ее тоже знаешь – по альбомам, по каталогам…

– Ваза на синей скатерти у окна, эта, что ли? – Ричард, если дать ему намек, ловил его на лету.

– Она самая.

– Я такой никогда не видела. – Фредди переводила взгляд с одного на другого. – Ни в книгах, ни на открытках, нигде.

– Ну, она, в общем, не из самых известных, а, Криспин?

– Да нет, не из самых.

Помимо того что Ричард нуждался в хорошем собеседнике для разговоров о Корделии, а Криспин с удовольствием его выслушивал, их роднило еще и пристрастие к невинным розыгрышам, вроде этого наспех придуманного Ван Гога, который не дал Фредди пуститься в длинные нравоучения. Для Ричарда это было не просто мимолетное удовольствие, но и лишнее свидетельство того, что мир состоит не только из русского языка, него, Корделии и других существ женского пола. И уж всяко не только из него и Корделии. Так националист-одиночка, живущий при очень терпимом и прогрессивном оккупационном режиме, все равно не может не порадоваться, встретив на улице собрата по убеждениям.

Сэнди выключилась из разговора незадолго до упоминания Ван Гога. Теперь же она спросила:

– А вы с Корделией ездите вместе в отпуск?

– Раньше ездили, но теперь довольно редко. В основном она уезжает, а я остаюсь дома.

– И чем ты без нее занимаешься?

– Ну… да знаешь, работаю. Как и всегда.

– И тебе не хочется переменить обстановку?

– А зачем? Я много где побывал за свою жизнь, но не нашел другого такого удобного и интересного места, как Лондон; да и делать там нечего, кроме как развлекаться с утра до ночи. Меня всегда удивляло, как это так можно: жить в одном месте и все время стремиться в какое-нибудь другое.

– Ну, если ты такой трудяга…

Последнее прозвучало не столько как «евнух», сколько как «жертва умственного расстройства». Ричард осознал, что нарушил одно из правил Криспина: «Никогда не говори с женщиной о том, что тебя действительно интересует», и ловко сменил тему:

– А ты ведь, наверное, много путешествуешь?

– Еще бы, причем каждый раз выбираю самое дорогущее место, и видел бы ты, как люди, которые туда едут, лезут вон из кожи, чтобы туда поехать, – просто заново обретаешь способность удивляться. А что касается развлечений, так Господи Боже мой. Особенно мужчины. Впрочем, надо думать, и женщины тоже.

– Не уверен, что мне бы это понравилось.

– А ты пробовал, Ричард?

Сэнди опустила веки, а когда подняла их снова, на него словно уставились два узких луча прожектора или даже два пулеметных дула. Он знал, что на ее вопрос можно найти множество как верных, так и неверных ответов, и пытался, несмотря на боевую обстановку, выбрать подходящий, как вдруг Фредди, видимо уловившая несколько последних реплик, снова встряла в разговор:

– А Корделия небось голову ломает, где ты проводишь нынешний вечер?

– Да нет, я, разумеется, сказал ей, что ужинаю с тобой и Криспином. Я тогда еще не знал, что Сэнди тоже с нами пойдет.

– Ты ей всегда говоришь, куда идешь?

Ричард снова поколебался.

– Если она не в отлучке. А что, разве не все так делают?

Он никогда об этом не задумывался.

– Ну, ты, по крайней мере, делаешь так. Еще бы.

– Выпей кофе, душа моя, – предложил Криспин.

Ричарду это в первый момент показалось неизобретательно. Ну а на самом деле? Ему вдруг пришла в голову мысль, что он ведь имеет только самое смутное и общее представление о том, как Криспин и Фредди живут без него. За ней последовала другая, еще более свербящая мысль, что его их жизнь никогда, собственно, не интересовала и не тревожила. А ведь, может быть, Криспин играет с ним сразу в две игры: в одной они оба состоят в своего рода лиге мужей, в другой счастливый в браке Криспин радуется жизни и, пожалуй, не без некоторого самодовольства утешает бедолагу Ричарда посредством двойного обмана первой? Господи прости, как сказала бы Фредди, такое может взбрести на ум только человеку, который под завязку начитался русских романов, слишком редко смотрит телевизор, слишком редко выбирается на футбол, – стоп, что значит слишком редко? Ни разу, вернее, ни разу после окончания школы. Ну, а кроме того, он слишком часто слушает классическую музыку, слишком редко… слишком редко… Тут его бедный разум сдался окончательно, Ричард осушил бокал модного десертного вина и предался смутным, но напористым мыслям об арманьяке.

Фредди проследила, как муж налил ей кофе, и немедленно отпихнула чашку в сторону. Теперь она говорила:

– Да нет, Ричард, я против тебя ничего не имею, ты не подумай, я считаю, что ты зайчик, но над тобой так измываются, бедняжка, и эта сука Корделия с ее браслетами и со всеми ее… – Ее широковатое лицо с мелковатыми чертами исказила гримаса, и она повернулась к Криспину: – Мне больно.

– Что? Больно? Неужели я сделал тебе больно?

Он развел руками, пытаясь, как заподозрил Ричард, изобразить классический еврейский жест.