Чтение онлайн

Поднимаясь к себе, Тарчинини чувствовал себя полностью опустошённым. Теперь он понял, что мэтр Бондена не был убийцей Монтарино, потому что знал об обмане бедной Тоски относительно места её рождения. Зачем же он станет писать на венецианском диалекте записку, найденную у колдуньи? Тогда кто? Ромео отдавал себе отчёт, что меньше чем через час сюда прибудет Роццореда, и он вынужден будет признать, что ошибался. Он не мог допустить столь глубокого унижения.

София, облачённая в халат, набирала воду на лестнице. Она мило поприветствовала комиссара, которого один вид красивой девушки сделал снова оптимистом, и Ромео погрозил ей пальцем.

— Кто это наврал Ромео Тарчинини?

— Я наврала вам? Я?

— А то! Carissima [16] ... Знаете, что очень опасно врать офицеру полиции, ведущему криминальное расследование? Может быть, вы в сговоре, кто знает?

Вместо того чтобы принять игру, София сухо ответила:

— Я не понимаю, что вы хотите сказать. Извините, я спешу.

Она собиралась войти к себе. Заинтригованный веронец встал напротив неё.

— Раз вы берёте такой тон, то вы ответите на несколько вопросов, синьорина. У вас или у меня?

Она пожала плечами:

— У меня... но я не понимаю вас!

— А я, напротив, не понимаю вас.

Когда они вошли в гостиную Софии, она не удержалась, чтобы не заметить:

— Как я подумаю о всех любезностях, которые вы мне говорили...

— София, давайте по-хорошему. Симпатия, которую я к вам питаю, моя признательность за заботы, которыми вы меня окружили, когда я пострадал, не позволяют вам лгать мне, а потому расскажите мне, что за горе, о котором рассказал мне мой сын, было у вас, так как причина его совсем не та, что вы мне назвали, как я выяснил в «Скворце на ветру».

— Согласна... Я сама не знаю, что меня заставило так сказать. Может, потому, что малыш видел меня, когда я рвала старые любовные письма, которые хранила очень долго... Я плакала, потому что вспомнила свои мечты... Это глупо, но мне было немного стыдно перед вами за эту слабость.

— Я вам верю, малышка, хотя совсем незачем плакать о прошлом. Можно спросить, от кого были эти письма?

— О господи, из моей деревни от Марио Латерцы, того, за кого я думала выйти замуж... Погодите, я так угнетена, что хочу выпить глоточек, чтобы прийти в себя.

Она вышла из комнаты. Тарчинини быстро вынул из кармана разорванную фотографию и притворился, что собирает её, когда София вернулась с бутылкой чинзано и двумя бокалами.

— Вот совсем неплохой молодой человек...

Голос молодой женщины задрожал:

— Где вы её нашли?

— Она соскользнула под ковёр. Это Марио Латерца, я думаю?

— Да. Верните его мне.

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что он мне напоминает кого-то.

— Нет!

Она почти закричала, и этот подавленный крик открыл глаза полицейскому, который внезапно на этом ещё непорочном лице увидел отметки мест заключения.

— Антонио Монтарино...

Он не задавал вопроса, он утверждал, и София зарыдала.

— Так вот почему Монтарино не шантажировал вас, как всех других... Он зашёл к вам поставить свои условия, и как только вы открыли ему дверь, он вас узнал, он вновь обрёл свою маленькую подружку детства, свою невесту и можно даже надеяться, что ему стало стыдно...

— Он... он не был... очень плохим... синьор комиссар. Лентяй, любивший деньги... Накануне своей смерти он назначил мне свидание в Касчине... Там мы подвели итог нашего жалкого существования... Марио ещё любил меня, а я все время его любила. Тогда мы решили вернуться к себе в Коллэ ди Вальдельса, чтобы честно работать, и вот... его убили.

— Кто?

— Если бы я это знала... Почти все здесь имели основания убить его.

— Это вас он приходил повидать той ночью, когда...

— Да. Я оставила ключ в двери.

— София, я задам деликатный вопрос. Меня не удивило то, что вы могли продолжать любить юношу, который жил самым бесчестным, самым отвратительным из преступлений, я больше чем кто-либо знаю, что любовь слепа. Однако если этот человек действительно любил вас, то какую роль он играл подле графини?

— Мне стыдно признаваться за него: он притворялся, что любит её... потому что... потому что она его содержала... Я знаю, что это отвратительно, но нужно было принимать Марио таким, каким он был, или же оставить его.

— Вы и вправду думаете, что у нищей консьержки было чем обеспечивать вашего возлюбленного?

— Надо думать... И потом, теперь это неважно, да?

Вновь молодую женщину начали душить рыдания, и опять доброе сердце Ромео не смогло этого вынести. Он приподнял как младенца, и поцеловал, заклиная успокоиться, поскольку ничто не вернёт ей Марио. Более того, если бы он был ещё здесь, то его бы отправили в тюрьму на долгие-долгие годы. Тарчинини коснулся усами лба Софии, как вдруг эта сцена нежности была прервана негодующим «О!», за которым как эхо последовало «Папа!» — скорее даже восхищённое, чем осуждающее. Комиссар Роццореда и юный Фабрицио стояли на пороге комнаты, созерцая обнявшихся веронца и исполнительницу стриптиза. Ромео живо высвободился.

— Луиджи, ты не подумай...

— Как Фома неверующий, я не верю глазам своим. У тебя действительно оригинальные методы, мой приятель.

Счастливый оттого, что был прав, Фабрицио воскликнул:

— Я знал, что тебе слегка нравится София, и ты не хочешь её покидать, вот!

— Ma que! Фабрицио, ещё одно подобное замечание, и я задам тебе взбучку, чтобы ты научился уважать своего отца!

Флорентиец бросился на защиту ребёнка.

— Когда отец хочет, чтобы его уважали, то необходимо, чтобы он для начала вёл себя соответственно!

— Луиджи, ты осмеливаешься говорить со мной так?

— Я говорю с тобой так, как ты того заслуживаешь!

София, утерев слезы, вступила в сражение, обращаясь непосредственно к Роццореда:

— Скажите-ка, может, вы перестанете ломать комедию, утверждая, то, что...

— Замолчите, иначе я вас отведу в полицию!

— Ma que! Это круто! Он входит ко мне без приглашения, оскорбляет меня и, потому что я протестую, грозится упечь меня за решётку! А я-то думала, что фашизма больше нет!

— Я же просил вам замолчать! Ромео, закончим с этой нелепой интермедией. Ты знаешь, зачем я здесь, не так ли? И так как у меня нет свободного времени, то я был бы тебе очень обязан, если бы ты проводил меня к тому, на кого я должен надеть наручники.

— Невозможно.

— Он сбежал?

— Он невиновен.

— Ma que! Ты ведь убеждал меня, что...

— Я ошибся, Луиджи. К счастью, я вовремя это заметил.

— То есть, ты меня попусту побеспокоил?

— Не совсем... Кстати, Луиджи, знаешь, что здесь все-таки речь идёт о любви, а не о шантаже?