Чтение онлайн

Половину расходов на мою поездку в Айову взял на себя университет штата, а половину возместило частное лицо. Человек, который оказал мне материальную помощь, хозяин отеля «Пекин», господин Бэй Чжучжан — китаец. В Китае он не был ни разу в жизни. Мы не встречались и прежде, но он пожертвовал большую сумму, и я был глубоко тронут. Во время нашей беседы он сказал: «Раньше я считал, что у китайцев все замечательно, но после того, как прочел ваши книги, понял, что заблуждаюсь, поэтому и захотел встретиться с вами лично и спросить, каково ваше мнение». Когда господин Бэй Чжучжан понял, что в нашей культуре немало недостатков, он задумался о том, в чем тут причина — не кроется ли она в природе самих китайцев.

Когда я впервые собирался за границу, господин Сунь Гуаньхань сказал мне: «Только не говори, когда вернешься, что китайцы всюду китайцы». «Не скажу», — пообещал я. После моего возвращения господин Сунь спросил: «Ну, что ты думаешь?» В ответ я произнес все ту же запретную фразу: «Китайцы всюду китайцы». Мой друг надеялся, что мне не придется произносить этих слов, надеялся, что китайцы с годами меняются, — не думал, что все осталось по-прежнему.

Неужто и впрямь дело в наших природных данных? Неужто бог, создавая китайцев, вложил в наши тела безобразные души? Не думаю. И говорю это не для самоутешения. Ведь китайцы — один из самых умных народов в мире! Во всех американских университетах несколько первых мест всегда принадлежат китайским студентам; среди китайцев немало крупных ученых, взять хотя бы отца китайской атомной физики господина Сунь Гуанханя, нобелевского лауреата Ян Чжэньнина — великие умы! Дело не в том, что природные данные китайцев плохи, нет, их природные данные достаточно хороши, чтобы построить здоровый и радостный Китай, у нас есть все основания верить, что Китай станет прекрасной страной! Но не нужно с утра до вечера думать о том и только о том, что делать, чтобы наша страна стала сильной. А если страна не сильная — что с того? Главное, чтобы народ был счастлив. Как только народ обретет счастье, он сам будет стремиться к укреплению страны.

Я думаю, природа щедро наделила китайцев. Почему же тогда вот уже больше ста лет китайцы не могут преодолеть трудности? В чем причина? Позволю себе дать развернутый ответ. В традиционной культуре Китая есть некий фильтрующийся вирус, который поражает наших детей и внуков, — он жив и по сей день. Люди говорят: «Сам свои интересы не отстоял, а предков винишь». В этом высказывании зияет большая прореха. Помнится, в известной пьесе Ибсена «Привидения» у сифилитика рождается больной ребенок. Каждый раз, когда болезнь берет верх, ребенку приходится принимать лекарство. Настанет день, когда он с возмущением скажет: «Не хочу больше принимать лекарство, лучше умереть, посмотрите, что за тело вы мне дали?» Разве можно винить в этом ребенка и не винить его отца? Мы не виним своих родителей и предков, а если бы мы их и винили, то лишь в том, что они оставили нам в наследство такую культуру. Огромная страна, в которой проживает народ численностью в четверть населения земного шара, увязла, как в зыбучих песках, в бедности, невежестве, распрях и кровавых столкновениях. Когда я вижу, как мирно сосуществуют люди в зарубежных странах, моя душа наполняется завистью. Традиционная культура наделила китайский народ чертами, которые внушают мне страх!

Самые явные из них: неряшливость, беспорядочность и склонность к скандалам. Одно время в Тайбэе велась борьба с грязью и беспорядком, но продолжалась она недолго и — прекратилась. Грязь и беспорядок в наших кухнях, в наших домах! Часто, стоит китайцу войти куда-нибудь, не китайцы спешат унести ноги. Моя знакомая, недавно окончившая институт политологии, вышла замуж за француза и поселилась в Париже. Многие ее друзья, путешествуя по Европе, останавливались у нее переночевать. Как она сказала, французы убежали из их дома, на их место пришли азиаты (в то время под «азиатами» подразумевались люди с востока в целом, в том числе и китайцы). Горько было это слушать. Ведь куда ни посмотри — у нас всюду ящики из-под мороженого, валяются шлепанцы, дети бегают где придется, стены изрисованы, в воздухе стоит запах плесени. Я спросил у нее: «Разве нельзя было навести порядок?» — «Нельзя», — отрезала она. Не только иностранцы считают нас неряхами и грязнулями — мы и сами так думаем.

Что касается шума, мощь китайской глотки воистину ни с чем не сравнима. Особенно выделяются голоса кантонских крестьян. В Америке рассказывают такой анекдот: кантонские эмигранты мирно беседовали, американцы, подумав, что те ссорятся, вызвали полицию. Приехала полиция, спрашивает, что случилось. Эмигранты объясняют: «Да мы тут шептались…»

Почему китайцы говорят так громко? Да потому, что у них нет ощущения безопасности. Им кажется, если сильно кричать — порядка будет больше и справедливости легче будет добиться. Как иначе объяснить, зачем мы так дерем горло? Думаю, это вредит репутации китайского народа и рождает беспокойство в наших собственных сердцах — ведь шум, грязь и беспорядок, естественно, влияют и на внутреннее состояние человека. Чистые окна и прибранные столы или грязь и беспорядок — два разных мира.

Что касается бытовых ссор в китайских семьях — это одна из основных и наиболее известных во всем мире особенностей китайцев. Если посмотреть на японца, перед вами свинья свиньей, зато трое японцев — это дракон. Коллективный дух японцев делает Японию непобедимой. В сражении китайцам никогда не победить японцев, в бизнесе их тоже не обойти. Взять хотя бы Тайбэй. Скажем, трое японцев занимаются бизнесом: «Сегодня заработаешь ты — завтра заработаю я». В бизнесе особенно ярко проявляется безобразие китайцев: «Ты продаешь за пятьдесят — я продам за сорок, ты продаешь за тридцать — я продам за двадцать». Каждый китаец в отдельности — это дракон. Если китаец говорит, уста его возвещают истину, на небе он одним дуновением способен погасить солнце, на земле умело управляет страной и может навести порядок во всем мире. Вне коллектива — к примеру, в научной лаборатории, на экзамене, в ситуации, где ему не приходится взаимодействовать с другими, — китаец достигает великолепных результатов. Однако трое китайцев, собравшихся вместе, — это три дракона в одной комнате, и получается свинья, змея или даже кое-что похуже. Поэтому больше всего китайцы преуспели в распрях. Где китайцы — там распри, китайцы вечно разъединены, как будто их телам не достает особых клеток — клеток солидарности, поэтому, по мнению иностранцев, китайцам неведомо единство. Мне остается только сказать: «А знаете ли вы, что это означает: китайцы не знают единства? Это означает, что есть Бог на свете! Население Китая — миллиард человек, и, если объединятся воедино все эти десятки и сотни тысяч и сердца их будут биться в унисон, сможете ли вы это выдержать? Бог жалеет вас, потому и не допускает объединения китайцев». Говорю, а у самого сердце разрывается.

Китайцы не просто не сплоченный народ. Для их разобщенности есть серьезные основания — любой из присутствующих здесь мог бы целую книгу написать об этом. У вас есть собственный пример перед глазами: как вы сами знаете, членов китайской эмигрантской общины можно разделить как минимум на 365 групп, и все они мечтают погубить друг друга. Китайцы говорят: «Один монах несет на коромысле питьевую воду, два монаха вместе несут питьевую воду, у трех монахов питьевой воды нет». Что толку в большом количестве людей? Китайцы совершенно не понимают важности сотрудничества. Вот вы говорите, что они хоть и не понимают этого, но при всем при том могут написать книгу о важности объединения.

Когда я в прошлый раз приезжал в США (в 1981 году), я жил в доме своего университетского приятеля, и у нас состоялся проникновенный разговор о том, как спасти родину от гибели. На следующий день я сказал, что мне нужно съездить к некоему человеку. Только мой товарищ услышал это имя, глаза его недобро блеснули. Я попросил проводить меня, он отказался: «Нет, иди сам». Мой приятель, я и этот третий вместе учились в американском университете, приехали из одной и той же страны, но почему-то один не выносит другого! Рассудок бессилен это понять! Так что междоусобные распри китайцев — наша общеизвестная особенность. Вы, живя в США, даже чаще с этим встречаетесь.

Кто самые жестокие и суровые люди во всем Китае? Не иностранцы, а китайцы. Кто распродает страну? Тоже не иностранцы, а китайцы. Кто больше всех клевещет на Китай? Не иностранцы, а китайцы.

В Малайзии случилась такая история: два приятеля работали на предприятии по добыче полезных ископаемых, один из них написал донос на некоего человека, причем очень серьезный; при расследовании выяснилось, что доноситель был из круга старых друзей: они все вместе приехали из Китая и основали предприятие. Приятели спросили у него, почему он так подло поступил. Тот ответил: «Дело делом, но все вы сейчас важные птицы, а у меня работа не ладится, на кого же мне доносить, если не на вас?» Так что китайцев «подвергают чисткам» китайцы же. В такой большой стране, как, например, США, человек — словно капля в море, кто узнает, что он незаконно въехал в страну? Но вот если на него донесут… А кто донесет? Его товарищ китаец и донесет.

Многие друзья говорили мне: если твой прямой начальник китаец, нужно проявлять особую осторожность, он не только не повысит тебя, но при сокращении избавится от тебя в первую очередь, потому что ему нужно «продемонстрировать», что он «бескорыстен»: не преследует личных интересов. Разве можно сравнить нас с евреями? Мне часто приходилось слышать: «Мы, как евреи, такие же трудолюбивые». В газетах говорят: в израильском кнессете разногласия, у них три человека — три мнения. Но они сумели подавить распри. Приняв решение, все его придерживаются и, несмотря на споры и смуту, сражаются плечом к плечу. Даже окруженные со всех сторон врагами, они проводят выборы! В Китае три человека — тоже три мнения, однако от Израиля нас отличает то, что китайцы, приняв решение, идут в трех разных направлениях. К примеру, один предлагает поехать в Нью-Йорк, другой — в Сан-Франциско. Проголосовали — решили ехать в Нью-Йорк. Если бы это были израильтяне, вероятно, они бы туда и поехали. Но если это китайцы… хм… «Ты поезжай в Нью-Йорк, а мне нужна свобода, так что я — в Сан-Франциско». В одном британском фильме дети поспорили: одни хотели лазать по деревьям, другие — плавать, шумели что есть мочи, потом надумали голосовать, проголосовали и решили: будем лазать по деревьям. Меня это восхитило: демократия — это не формальность, это часть жизни. Наша демократия — «показательная»: во время голосования большие чиновники фотографируются, чтобы продемонстрировать, что они снисходят до принятия новой должности. Демократия не стала частью их жизни, она стала частью их шоу.

То, что китайцы не умеют объединяться, их междоусобные распри — врожденный порок. Но дело не в природе китайцев, а в том, что в китайской культуре есть самовысеивающийся вирус, который проявляется в критические минуты и лишает нас способности к самоконтролю. Мы ясно сознаем, что сами развязываем междоусобные войны, — и все равно воюем. Если котел лопнет — ну и что, пусть все будут голодными, небо обрушится — ничего, тот, кто ростом повыше, сможет его поднять.

Под влиянием «философии междоусобных войн» у нас, китайцев, выработалось особое поведение: «Умру, но не признаю ошибку». Слышали ли вы когда-нибудь, чтобы китайцы признавали свои ошибки? Если вы услышите, как китаец говорит: «Это по моей вине», — радуйтесь за нацию. Когда моя дочь была маленькой, я как-то раз шлепнул ее, оказалось — напрасно, она сильно плакала, я мучился, думал, какая она маленькая и беспомощная, может рассчитывать только на отца и мать, а они вдруг рассердились на нее, как это страшно. Я обнял ее и сказал: «Прости меня, папа ошибся, папа ошибся, обещаю больше так не делать, хорошая девочка, прости папу». Она долго не могла успокоиться. После этого случая у меня долго болела душа, но, признаюсь, я был очень горд собой: я смог признать ошибку.