Чтение онлайн

Можно ли сказать, что расстройство имеет для Деннета исключительно иллюстративный характер, всего лишь сопровождает его утверждения о сознании (за это, в частности, критикует эту модель Хакинг) [62] ? Отчасти эта критика оправданна, поскольку результаты, полученные при обращении к случаям расстройств, распространяются на более широкий контекст. В то же время речь идет не о простой иллюстрации; Деннет и Хамфри предполагают, что их концепция может объяснить действительные случаи патологии.

Приведенные выше примеры философских исследований психопатологии сильно отличаются друг от друга. Во времена Платона и Цицерона представления о душевной болезни были разрознены, Ясперс и Бинсвангер создавали свои идеи в ситуации существования клиники и общепризнанной системы диагностики. Объединяет все эти проекты отсутствие модели конвертации философских идей в клиническую работу.

В XX веке представления о психической болезни претерпели серьезные изменения. С одной стороны, они были вызваны развитием психиатрии. В начале века внутри самой дисциплины складывается мнение, что психиатрия обладает внутренним единством. По выражению психиатра Петра Ганнушкина, каждый деятель из области психиатрии на этот момент наконец может «чувствовать себя участником большого строительства, строительства, у которого есть ясно осязаемый план, есть большое будущее, есть надежды и чаяния» [63] . В психиатрии появляется понятная единица исследования – болезни как таковые. В 1929 году психические расстройства впервые появляются в Международной классификации болезней

В середине XX века в психиатрии происходит революция в используемых методах лечения. В 1950-е годы врачи впервые начинают использовать лекарственные препараты, такие как хлорпромазин и имипрамин, для лечения отдельных расстройств. Впоследствии психофармакология активно развивается; на сегодняшний день список лекарственных средств, которые используются в психиатрии, насчитывает сотни наименований. Широкое внедрение фармацевтических препаратов в психиатрическую практику получило название «фармакологическая революция» [64] . Позже в психиатрии стали использоваться методы нейронаук [65] для изучения специфики нейрохимических механизмов нервной деятельности в нормальных и патологических случаях [66] . Использование этих методов в большой степени способствовало легитимации психиатрии в качестве научной дисциплины, обладающей собственной четкой и работающей методологией.

В то же время именно в XX веке психиатрия стала объектом радикальной критики. Эта критика пришла со стороны антропологии, социальных наук и общественных движений.

Переворот во взглядах на психическую болезнь начался с этнографических исследований. Статья Рут Бенедикт «Антропология и ненормальное» [67] , опубликованная в 1934 году, сильно повлияла на существующие представления о том, что такое психическая норма и психическая патология. Бенедикт анализирует исследования простейших обществ индейцев и пытается ответить на вопрос, являются ли норма и патология универсальными категориями.

Обширный этнографический материал явно демонстрировал, что наши базовые представления о нормальном и ненормальном не воспроизводятся в других культурах. Некоторые типы поведения, которые в западной культуре считаются ненормальными (и являются симптомами психических расстройств), в другой культуре могут служить, напротив, знаком избранности. Например, состояния, которые мы называем «транс» или «каталепсия» и которые являются симптомами серьезных расстройств, у калифорнийских индейцев воспринимаются как признак того, что человек обладает сверхъестественными способностями.

Вот, например, как звучит типичная для индейцев шаста история о том, как женщина была «избрана» и впоследствии стала шаманом. «Внезапно она услышала голос, обращавшийся к ней с невероятной силой. Обернувшись, она увидела мужчину, державшего лук и стрелы. ‹…› Она упала без чувств и лежала еле дыша. Через несколько часов она начала стонать и кататься по земле, дрожа и повторяя слова песни, которую она услышала в трансе» [68] . С позиции западной культуры, такое поведение могло бы быть опознано как симптомы серьезного психического расстройства. Однако для индейцев шаста «симптомы психического расстройства» опознаются как способность вступать в контакт со сверхъестественными силами. В конечном счете, наличие таких «симптомов» позволяет получить статус шамана, дающий привилегии. Бенедикт подчеркивает, что для шаста такой «ненормальный» опыт вовсе не ненормален, а наоборот, вписан в жизнь сообщества. Даже находясь в трансе, человек строго следует правилам и ожиданиям своей культуры, и «его опыт обусловлен культурными правилами» [69] .

Эти наблюдения приводят Бенедикт к выводу о том, что психическая норма полностью определяется принятыми в данной культуре традициями. Поэтому разница между человеком, разговаривающим с духами, и человеком, который не делает этого, оценивается в зависимости от того, какому обществу он принадлежит. В одном случае это поведение одобряется культурой, в другом – нет: в Западном обществе человек, который разговаривает с духами, будет назван сумасшедшим, у индейцев – шаманом. Сказать, что из этого действительно нормально, не учитывая культурную специфику, мы не можем.

Бенедикт считает, что тезис о культурной относительности нормы и патологии распространяется не только на поведение отдельных людей, но и на правила сообществ в целом: нормы одного общества могут показаться представителям другой цивилизации совершенно противоестественными. Она ссылается на исследование одного из племен северо-западной Меланезии [70] . Фортун описывает сообщество, которое мы, возможно, могли бы охарактеризовать как общество параноиков. Жители этого племени воспринимали все действия своих соседей и соплеменников как проявления черной магии. Например, если кому-то удавалось собрать богатый урожай, соплеменники воспринимали это как случай неприкрытого «воровства»: им было очевидно, что с помощью магических средств этот человек украл урожай у менее удачливых соседей. По этой причине сбор урожая проводился в строжайшей секретности – ни один из жителей не хотел прослыть колдуном. Более того, абсолютно нормальным, рутинным состоянием меланезийцев было ожидание отравления со стороны любого из соседей. Поэтому при приготовлении пищи они не могли позволить себе оставить блюдо без присмотра даже на миг.

Интересно, что в этом сообществе были свои критерии психического расстройства, и у них был свой местный сумасшедший. Ненормальным жители считали мужчину «жизнерадостного и доброго нрава, который любил работать и помогать другим» [71] . Соплеменники не заговаривали с ним без усмешки, и он имел репутацию дурачка, тогда как этнографу, воспитанному в христианской культуре, он показался «славным парнем».

Приведенная картина выглядит гротескно. Правила поведения, принятые в этом сообществе, с точки зрения любого европейца, могут выступать основанием для вынесения коллективного диагноза и предположений о распространении массового психоза. Тем не менее жители этого общества имели вполне стабильный общественный уклад и социальные отношения, основанные на таких «параноидальных» правилах.

Описания сообществ, где представления о нормальном и ненормальном столь не похожи на аналогичные представления западной культуры, приводят Бенедикт к идее о том, что норма в принципе культурно обусловлена. «Нормальность определяется культурой; этот термин обозначает социально разработанный сегмент человеческого поведения в отдельной культуре, а аномальность – термин для сферы поведения, которая не используется в данной культуре» [72] . Бенедикт считает, что норма может различаться не только в разных сообществах, но и одной цивилизации в разные эпохи. В Средние века экстатический опыт расценивался как знак святости; но некоторые описания жизни святых с позиции сегодняшней культуры также могли бы быть оценены как проявление ненормальности [73] .