Чтение онлайн

Так, Рут Бенедикт сформулировала тезис, согласно которому представления о «ненормальном», в том числе о психической норме и патологии, задаются обществом и различаются в разных культурах. Сегодня этот тезис кажется очевидным, однако почти столетие назад эти идеи произвели настоящий переворот во взглядах на природу психической болезни. До этого все, кто исследовал психические расстройства, пытались понять, что представляет собой сама болезнь. Бенедикт показала, что невозможно понять, что такое психическое расстройство, не принимая во внимание нормы и установки той культуры, которой принадлежат люди, которых мы считаем психически больными.

Благодаря данным этнографических исследований была подвергнута сомнению идея об универсальности нормы и патологии. Однако эти исследования не давали ответа на другой вопрос: почему в обществе (или в разных обществах) именно такие формы поведения считываются как знак психической ненормальности? Антропология позволяла показать, что те же самые действия считаются нормальными или ненормальными в разных культурах, но не объясняла, с чем связаны эти различия.

В социальной науке был сделан следующий шаг, который позволил ответить на эти вопросы. Ответ состоял в том, что само различие между психической нормой и психической патологией – это отражение социальных различий, и, соответственно, психическая болезнь может быть полностью объяснена социально, через исследования проблем и противоречий общества. В явной форме этот тезис был сформулирован Мишелем Фуко. Полемизируя с Бенедикт, Фуко утверждает, что наделение какого-либо типа поведения статусом ненормального неслучайно. То, что некоторые действия считаются ненормальными, многое говорит об общественной структуре: «общество позитивно выражается через демонстрируемое его членами психическое заболевание, и происходит это вне зависимости от того, каким статусом оно наделяет эти болезненные формы» [74] (то есть вне зависимости от того, подвергается ли психически больной исключению или становится центром религиозного культа).

В трактовке Фуко различие между психической нормой и патологией – это отражение различий на социальном уровне. С его точки зрения, действительные социальные конфликты (конкуренция, эксплуатация, классовая борьба) и социальное отчуждение – это условия возникновения психической болезни. Психиатрия, по сути, просто придает легитимность этим различиям, утверждая, что ненормальность – это предмет медицинского рассмотрения. Более того, из-за действий психиатров существующее отчуждение усиливается; человек, признанный психически ненормальным, не только исключен социально, но лишается юридического статуса и подвергается изоляции. Таким образом, согласно Фуко, психиатрия, с одной стороны, затемняет действительную социальную природу нормы и патологии, а с другой – воспроизводит социальные различия, подводя под них основания.

Похожее мнение позже высказывали представители социально-ролевого подхода. В их понимании «болезни – это девиантные социальные роли, вызванные теми же силами, что и „нормальные“ роли» [75] . Согласно этой концепции, общество устроено таким образом, что в нем с необходимостью присутствует шкала распределений, на которой представлены как нормальные, так и отклоняющиеся роли. Сумасшествие – это пример «отклоняющейся» роли, которая неизменно воспроизводится в разных обществах. Надо отметить, что при таком подходе нет принципиальных отличий между психически больными и представителями иных «ненормальных» ролей.

Вывод о социальной природе психической болезни позволил поставить следующий вопрос: зачем обществу нужна фигура безумца, которая обладала столь разным обликом на протяжении веков и в разных сообществах, но регулярно воспроизводилась? Историк Клаус Дёрнер формулирует этот вопрос следующим образом: «почему вообще существует психиатрия, если она могла бы и не существовать?» [76] Ответ, с его точки зрения, состоит в том, что психиатрия создает определенные отношения в обществе между безумными и «нормальными» гражданами. Но что же это за роль «безумного» в обществе, и почему она так необходима?

На этот вопрос социологи и историки давали различные ответы [77] . Наверное, наиболее критическую по отношению к психиатрии версию ответа на этот вопрос мы можем найти у радикального противника психиатрии Томаса Сасса.

С точки зрения Сасса, в обществе всегда есть те, кто отличается от других, раздражает своей непохожестью. Когда-то таких людей обвиняли в колдовстве; теперь их называют психически больными. «И действительно, во времена охоты на ведьм были люди, которые раздражали или беспокоили других, например мужчины, чьи религиозные верования и поведение отличались от поведения и верований большинства, или женщины, которые в качестве повивальных бабок присутствовали при родах мертворожденных младенцев. Таких мужчин и женщин часто обвиняли в колдовстве и наказывали как колдунов и ведьм. Важно понять, что такие колдуны и ведьмы не выбирали эту роль – ее им приписывали. ‹…› В прошлом люди создавали ведьм, теперь они создают душевнобольных. ‹…› В наши времена есть люди, которые нарушают закон или пренебрегают принципами морали, – например, мужчины, употребляющие героин, или женщины, бросающие новорожденных детей. Таких мужчин и женщин часто обвиняют в душевной болезни (классифицируя ее как „наркозависимость“ или „послеродовой психоз“) и преследуют как душевнобольных (посредством принудительной госпитализации и лечения). Важно понять, что такие душевнобольные не выбирают эту роль – ее им приписывают» [78] .

Сасс утверждает, что только за счет подобных фигур (в этой роли могли выступать психически больные, ведьмы, евреи, гомосексуалисты и т. п.) возможно конституирование общественных правил. Целостность общества возникает в результате указания на его внутренне противоречивые элементы. Когда правило нарушается, мы явно видим, что является нарушением, и тем самым лучше усваиваем правило, которое не было бы так очевидно без наглядных примеров нарушителей. Таким образом, девиация служит одновременно «подрывным и стабилизирующим фактором общества» [79] . Поэтому в обществе выбирают «козлов отпущения», которые являются явными нарушителями общественного порядка; это позволяет объяснить все проблемы и жизненные невзгоды.

С точки зрения Сасса, сегодня психически больной идеально подходит на роль «девиантного элемента» или козла отпущения. Дело в том, что за признанием его ненормальным стоит авторитет науки. Ссылаясь на сумасшествие, можно производить обвинения, оправдания незаконных действий или объяснять «извращенное» поведение [80] .

Разумеется, такая теория дает весьма упрощенное представление о том, что такое психическая болезнь. Однако значение исследований такого рода состояло в том, что они позволяли описать психическое расстройство как социальный феномен и тем самым создавали картину психической болезни, полностью отличную от той, что была принята в психиатрии.

Социальная критика психиатрии не ограничивалась чисто историческими работами и абстрактными рассуждениями о роли психически больного в обществе. Тезис о том, что безумие имеет социальную природу, необходимо предполагал, что то, что происходит в самой психиатрической клинике, также может быть полностью описано и объяснено социально. Критические исследования психиатрических клиник ставили под сомнение адекватность психиатрических методов и демонстрировали, что психиатры не в состоянии предоставить работающий механизм опознания психического расстройства, а различие между психически больным и здоровым человеком в действительности определяется социальными факторами.

Одним из наиболее ярких и наглядных примеров исследования психиатрических клиник был эксперимент Дэвида Розенхана [81] , проведенный в 1973 году. Задача эксперимента состояла в том, чтобы проверить, могут ли психиатры действительно отличать психически больных людей от психически здоровых на основании тех симптомов, которые они демонстрируют.

В ходе эксперимента восемь людей разного возраста, пола и профессионального статуса (в их числе было три психолога, психиатр, педиатр, художник и домохозяйка) обращались в психиатрические клиники [82] с одной и той же жалобой. Каждый из пациентов жаловался на то, что слышит незнакомые смутные голоса, которые произносят слова «пустота», «горе» и подобные. Практически сразу после поступления в клинику все псевдопациенты заявляли, что перестали слышать голоса, а также прекращали демонстрировать любые симптомы ненормальности [83] . Тем не менее каждый из обратившихся в клинику получил тот или иной диагноз; в большинстве случаев это была «шизофрения в стадии ремиссии». При этом все псевдопациенты прошли серьезное обследование, и в большинстве случаев госпитализация заняла достаточно длительный промежуток времени.