Чтение онлайн

Чтобы ответить на эти вопросы, в начале 1980-х годов под руководством двух известных социологов молодежи, Светланы Иконниковой и Владимира Лисовского, в молодежных аудиториях в разных уголках страны прошли дискуссии о рок-музыке. В ходе этих дискуссий социологи пытались вызвать аудиторию на диспут, делая различные провокационные заявления. Они говорили: в современном мире идеологическая борьба между капитализмом и социализмом достигла апогея, поэтому рок-музыку нельзя рассматривать как чисто культурное явление, не отдавая себе отчет в том, что она является идеологическим орудием мирового капитала. Социологи приводили в пример известных рок-музыкантов, поменявших, по их словам, былые прогрессивные взгляды на реакционные буржуазные убеждения. Например, утверждали социологи, всемирно известные Джоан Баез и Боб Дилан, ранее записывавшие «песни протеста», включая песни против войны во Вьетнаме, к концу 1970-х годов изменили своим политическим взглядам и перешли в лагерь империалистов и приняли участие в антисоветской пропаганде. К досаде социологов, их высказывания, сделанные в жанре авторитетного дискурса, не особенно трогали молодежные аудитории. Вместо дискуссии они натыкались на один и тот же вопрос: «А почему нас должна волновать связь музыки с политикой?»{402} Завершив поездку, социологи пришли к пессимистическому выводу: советской молодежи сегодня присуща опасная наивность в политических вопросах и неспособность распознавать прямую связь между буржуазной культурой и политикой антикоммунизма.

Действительно, как мы видели в главах 3 и 4, в этот период любые ассоциации с «политикой» воспринимались большинством советской молодежи как неинтересные, не важные, не имеющие к ее жизни отношения. Но это говорило, конечно, не о «политической наивности» молодых людей, а о том, как в советском контексте было сконструировано понятие политического. Утверждение партийных социологов о том, что необходимо вникать в антисоветскую политическую позицию западных рок-звезд, подразумевало, что высказывания и противников, и сторонников советского авторитетного дискурса следует понимать буквально. Но советская молодежь, как мы знаем, обычно не воспринимала авторитетный дискурс буквально. Именно поэтому в советском контексте больше, чем в любом другом, важна была именно музыка западных рок-групп, а не буквальный смысл их песен, текстов или политических позиций. Музыкальная составляющая рок-музыки, которая меньше, чем языковые высказывания, поддается буквальной интерпретации, могла с большей легкостью восприниматься как часть «глубоких истин», — а буквальный смысл песен, лозунгов и политических высказываний воспринимался как что-то неважное [217] . Отвечая партийным социологам, что их интересует музыка как таковая, а не ее связь с политикой, молодые люди лишь повторяли уже знакомую нам формулу: им казались важнее «глубокие истины», выходящие за рамки конкретной политической системы, а не «ясные истины», являющиеся ее частью. Поэтому отказ советской молодежи обнаруживать связь рок-музыки с политикой был не проявлением политической наивности, а, напротив, выражением конкретной политической позиции. Причем важным элементом этой политической позиции было, как это ни парадоксально, нежелание признавать ее как «политическую» — в том смысле, который вкладывался в понятие политического в советском контексте. В конце главы 4 мы назвали эту необычную политическую позицию политикой вненаходимости. В следующей, главе 7, мы рассмотрим ее подробнее.

Конечно, то, что партийные социологи неверно интерпретировали политическое состояние советской молодежи, особого удивления не вызывает. Интереснее другое: само появление подобных исследований, с их необычно пессимистическими выводами, указывает на изменения в структуре партийной критики западных культурных влияний на рубеже 1970–1980-х годов. В прежние годы эта критика акцентировалась на относительно небольших и изолированных группах «отщепенцев» и тех, кого советские социологи называли «девиантной» молодежью, а советская печать изображала морально разложившимися безнравственными элементами или необразованными лентяями, не имеющими ничего общего с «нормальным» большинством (яркими примерами были стиляги, фарцовщики, валютчики; см. главу 5). А в критике нового типа, напротив, признавалось, что отрицательное влияние западной культуры распространилось среди большинства советской молодежи, став скорее нормой, а не отклонением от нее. Эти перемены в организации критики повлияли и на то, как в ней объяснялись причины критикуемых явлений. Западная массовая культура все больше описывалась не как образчик упаднических буржуазных вкусов, а как специально сконструированное идеологическое оружие, которое буржуазный мир использует в холодной войне против социализма.

Эта смена критического акцента прослеживается в советской печати тех лет. 19 марта 1981 года в газете «Комсомольская правда» вышла статья под заголовком «Перед стеной оказалась сегодня популярная музыка на западе», в которой утверждалось, что музыка новых западных звезд, в отличие от популярной культуры прошлого, «почти полностью лишена бескомпромиссного отношения к порокам буржуазного мира». Эта музыка стала орудием буржуазной идеологии — она превратилась в «музыку-наркотик, музыку-снотворное, музыку-обман», которая призвана уводить «слушателей в мир невыполнимых иллюзий». Такая мутация современной рок- и поп-музыки неизбежна, продолжала статья, поскольку буржуазная массовая культура является всего лишь «уродливым отпрыском неравного брака между искусством и бизнесом» {403} . Итак, новая критика отличалась от критики прежних лет, во-первых, тем, что в ней признавалось влияние западной рок- и поп-музыки на всю советскую молодежь, и, во-вторых, тем, что эта культура теперь называлась идеологическим оружием капитализма. Как и прежде, влияние западной культуры в советском обществе проявлялось в морально-этической деградации человека, однако теперь считалось, что эта деградация была специально спланирована на Западе и направлена на нормальное большинство советской молодежи [218] .

В предыдущей главе прослеживается, как с первых послевоенных лет до середины 1980-х годов внутри советской системы возник и развивался культурный феномен воображаемого Запада. Существование воображаемого Запада стало возможным благодаря внутренним парадоксам самой позднесоветской системы. Мы показали, что авторитетный дискурс коммунистической партии и культурные продукты воображаемого Запада существовали скорее в отношениях симбиоза, чем антагонизма. В настоящей главе эта идея развивается дальше, но нас будут особенно интересовать некоторые исключительные проявления этого симбиоза. Их анализ поможет нам лучше разобраться в идеологической и культурной парадоксальности системы позднего социализма, а также в динамике внутренних изменений этой системы, которые в те годы оставались незаметны или казались не важны большинству советских людей. Как мы уже говорили в главе 1, в исключениях из общепринятых норм многие принципы системы проявляются лучше, чем в самой норме, поскольку исключение дает нам возможность объяснить «и общее правило и само себя»{404}. Анализ нормы способен описать систему в статическом состоянии, а анализ исключения дает возможность отследить ее внутренние мутации и сломы, особенно те, которые остаются незаметны, если оставаться внутри системы{405}.

В качестве относительного исключения из общего правила мы рассмотрим тех комсомольских активистов и молодых людей, которые искренне верили в идеалы коммунизма и активно участвовали в комсомольской работе именно по этой причине. Но при этом они успешно интегрировали культурные символы и эстетику воображаемого Запада в систему ценностей, идеалов и риторику коммунизма. Понимание коммунистических ценностей этими молодыми людьми отличалось не только от того, как их понимало большинство советской молодежи, но и от того, как они интерпретировались в выступлениях партийных руководителей.

Главными действующими лицами этой главы являются два комсомольских активиста — один из центра (Ленинграда), другой из провинции (Якутска), — у которых искренняя вера в коммунистические идеалы и активная вовлеченность в комсомольскую деятельность совмещалась с любовью к западной рок-музыке. Эти люди были идеальными продуктами советской системы со всеми ее противоречиями. Они были хорошо образованы, имели множество культурных интересов и были воспитаны в духе постоянного стремления к самообразованию и интеллектуальному развитию. Они верили в моральное превосходство коммунистических ценностей и идеалов и при этом стремились культивировать в себе независимость суждений. Все это не только не мешало им страстно увлекаться западной рок-музыкой, но, как мы покажем, даже способствовало этому увлечению. Активная и искренняя деятельность этих людей на постах комсомольских секретарей способствовала, как ни парадоксально, внутренней детерриториализацш советской системы. В отличие от предыдущих примеров (в главах 3–5) эта детерриториализация осуществлялась во имя коммунистических идеалов.

В середине 1980-х годов издание ЦК ВЛКСМ выпустило плакат с надписью: «Приспособленец меняет личину — разоблачи!»

Светлый квадрат в центре плаката (в цветном оригинале — красный) символизирует контекст авторитетного дискурса, внутри которого герой под маской положительного комсомольского секретаря обращается к аудитории со страстной речью на правильном партийном языке. На герое форменный комсомольский костюм, с комсомольским значком на левом отвороте пиджака; он стоит в подтянутой и уверенной позе; его речь усыпана стандартными коммунистическими фразами, представленными здесь хорошо знакомыми всем названиями героических строек того времени (БАМ, ВАЗ, Уренгой, КАМАЗ, Катек [219] ), политических кампаний (гласность, хозрасчет, кооператив) и достижений советской научно-технической модернизации (ЭВМ к ГЭС).

Однако за пределами светлого квадрата, в окружающем черном пространстве, герой показывает свое «истинное лицо» приспособленца, преклоняющегося перед материальными ценностями буржуазного строя. Здесь он напоминает героев с карикатур «Крокодила», которые мы видели в главе 5: он одет в американские джинсы, с нашивкой в виде американского флага над правым коленом, на нем западные кроссовки, а его ноги скрещены в непринужденной «западной» позе. Это черное пространство символизирует буржуазный дискурс, состоящий из названий западных брендов и лейблов, написанных латинским шрифтом, в отличие от кириллицы партийного языка во внутреннем светлом квадрате. Буржуазный дискурс на плакате занимает гораздо больше места и находится (в буквальном смысле) «за спиной» советского партийного языка. Такое расположение призвано продемонстрировать якобы скрытую истинную суть героя: партийный язык служит для него ширмой, за которой прячутся его буржуазные интересы. За каждой партийной фразой на плакате прячется буржуазная фраза: БАМ превращается в Montana (марка западных джинсов, популярная в те годы у советской молодежи), Кооператив — в aperitiv [220] , ЭВМ — в money, ГЭС — в Camel, ВАЗ — в FIAT, Уренгой — в whisky, Катек в KENT и так далее. Присутствуют здесь и Pepsi, beer, Adidas, video, Sony, heavy metal, знаки иностранной валюты (доллара и фунта стерлингов) и название советского магазина Beriozka, торгующего за валюту. Влияние «западной культуры» сводится здесь к продуктам потребления и деньгам. Все эти буржуазные символы были действительно хорошо знакомы советской молодежи того времени. Тезис плаката очевиден: этот комсомольский активист является приспособленцем, который скрывает за маской честного коммуниста свое истинное буржуазное лицо и низменные интересы.

Главным объектом этой критики был феномен «двуличности» и «притворства», якобы распространившийся в комсомольской среде. В прежние годы интерес к западной поп-культуре трактовался иначе. Стиляг, например, представляли не только как исключение из общего правила, отличное от нормального большинства молодых людей, но и как что-то нахально показное и всеми легко узнаваемое — их было сразу видно по «попугайскому виду», «порнографическим шляпам», «развязному поведению» (см. главу 5). В новой критике конца 1970-х — начала 1980-х годов интерес к западной культуре предстает как что-то скрытое, личное, не всегда заметное невооруженным взглядом. Стиляга выставлял свое прозападное «я» напоказ; новый приспособленец скрывал его под маской комсомольского активиста. Стилягу следовало приструнить; нового приспособленца следовало разоблачить, Согласно этой критике, тип приспособленца в среде советской молодежи был относительно новым явлением конца 1970-х — начала 1980-х годов. Однако, как мы видели в главе 5, воображаемый Запад был неотъемлемой частью комсомольской жизни на протяжении всего периода позднего социализма, начиная с послевоенных лет. То, что интерес к «западной культуре» среди комсомольцев попал в поле зрения партийной критики именно в начале 1980-х, говорит не столько о переменах в настроении самой молодежи (скажем, о неожиданно появившемся интересе к воображаемому Западу), сколько о переменах в логике самой партийной критики (а именно в осознании партийным руководством того, что смыслы и способы социалистического существования, особенно среди молодежи, выходят из-под партийного контроля).

И тем не менее, какой бы новой ни казалась эта критика, в ней воспроизводился давно знакомый подход. Как и прежде, проблема понималась на уровне внутренней психологии отдельной личности, а не советской системы вообще. Если интерес к буржуазной культуре был проявлением двуличности субъекта (согласно агитационному плакату) или проявлением его незрелости (согласно партийным социологам), то можно было обойтись без анализа того, как в действительности проявляется «влияние буржуазной культуры» в советском контексте. А в действительности «буржуазная культура», и особенно западная рок-музыка, в 1970–1980-х годах совсем не всеми и не обязательно воспринималась как что-то, противоречащее «советским ценностям», а подчас даже переплеталась с ними самым причудливым образом. И в этом переплетении ценностей в действительности было гораздо больше риска для советской системы, чем в «двуличии» или «наивности» приспособленцев.