Чтение онлайн

Вздохнув от жалости (почему об этом нельзя сказать вслух?), Дина с удовольствием глотнула крепко заваренного ароматного чая.

Едва Дина переступила порог кабинета начальника УГРО, едва увидела приветливо кивнувшего ей человека, как узнала его. «Ты буриданов осел, Модест. Извини меня, но ты буриданов осел». Он! Друг Лялькиного отца. Седые виски. Выправка, как у спортсмена. Значит, он приехал не погостить?

Дина протянула ему конверт.

Сущенко извинился перед сидящим у окна посетителем, пригласил Дину сесть. Прочитав записку Юлии Андреевны, он обхватил двумя пальцами подбородок, долго, не моргая, смотрел на Дину. Под его пристальным взглядом стали ощутимыми жесткость стула, неудобство позы. Хотелось отвести глаза. Но Дина не пошевелилась, не отвела глаз.

— А с Юлией Ивановой ты когда-нибудь встречаешься? — спросил Модест Аверьянович мужчину.

Тот медленно, как бы нехотя, оторвался от окна, ответил:

— Нет.

— Живете в одном городе и не видитесь? А я с нею уж раза три повстречался. — Сущенко бережно, как показалось Дине, расправил загнувшийся угол записки.

— Тебе положено. — Гость Модеста Аверьяновича уютно, по-домашнему, уселся в кресле. — Старая любовь не ржавеет. — Он рассмеялся.

— Ты хотел сказать: «Старая дружба», — поправил Модест Аверьянович. — Да. Шерстобитов, старая дружба не ржавеет.

Шерстобитов!

И опять Дина вспомнила подслушанный из Лялькиной комнаты разговор:

«Модест! Обругай меня последним словом, но убеди. Убеди, что разумно живут Шерстобитовы, а я — труха от спиленного дерева. Ненавижу, презираю Витьку. Рано или поздно он это увидит. И тогда сомнет меня, уничтожит».

Динина память впитала каждое слово, оброненное в то утро Лялькиным отцом.

Не скрываясь, Дина разглядывала Шерстобитова. Он ничем не походил на силу, способную уничтожить. Невысокий, щуплый, узкоплечий, он скорее казался немощным, чем сильным. Может быть, сила пряталась в глазах? Их словно переставили с другого лица. Темно-карие, огромные, они ушли в такую глубину, что о них можно было сказать не «ушли», а «провалились». Или в руках? Короткие пальцы, плотно прижатые один к другому, были напряжены, точно сопротивлялись кому-то, кто хотел их сжать в кулак.

— Извини, Виктор! Мне надо поговорить с девочкой. Я приду на завод. Обязательно. И во всем постараюсь разобраться. — Они разом поднялись.

— Завод заводом, Модест, а дом домом… Я прошу быть у нас завтра в семь вечера. Не обижай Любу.

— Спасибо, Виктор. Не уверен, что смогу.

Они слишком поспешно протянули друг другу руки. Каждый пытался изобразить на лице сердечность, призвал на помощь улыбку, но оба, не привыкшие, очевидно, к неискренности, выдали себя взглядом.

— Значит, с этой женщиной… — дождавшись, когда вышел Шерстобитов, заговорил Модест Аверьянович, но не окончил фразы, умолк.

Дина понимала: Сущенко нужно именно сейчас, сию минуту, додумать что-то такое, чего невозможно будет сделать потом, ей нельзя выдать своего присутствия даже дыханием, и она сидела, не шевелясь, чувствуя, как замлевшую ногу стали покалывать мурашки.

— Да… бывает! — неизвестно о чем сказал Модест Аверьянович и, подперев щеку рукой, посмотрел на Дину ясным, видящим только ее взглядом.

Дина уходила от Сущенко, испытывая самые разноречивые чувства. Радость — от того, что он пообещал помочь Марусе. Волнение — от всего, что ей сказал Модест Аверьянович, сказал, не оглядываясь на ее молодость, на неполные семнадцать. Печаль — от сознания, что в жизни много еще дурного, оно рядится в разные одежды, живешь себе, не видишь, а Модест Аверьянович и Юлия Андреевна ежедневно видят, как же черно должно им казаться все вокруг!

Холодный резкий ветер бил в лицо, перекатывал по тяжелому небу тучи, но испортившаяся погода не уничтожала рожденного в разговоре с Модестом Аверьяновичем тепла.

— Альбиносы! — прощаясь с Диной, произнес Сущенко. — Так называют животных или птиц, лишенных красящего вещества — пигмента. Но белая ворона не перекрашивается в черную. Она такова, какой ее создала природа. Человек-альбинос перекрашивается. Его не сразу раскусишь. Не сра-зу.

Дина вскочила на ходу в трамвай, молча снесла выговор кондуктора: «Мало вам, шелопаям, ноги отрезает», молча кивнула, услышав неласковое: «Проходи, не одна в трамвае едешь». Ей было безразлично все, что делалось вокруг. Она торопилась увидеть Ларису, узнать подробнее о Сущенко.

— Жена его бросила, — рассказывала по дороге в школу Лялька. — Ушла к известному артисту. Она геолог, красивая и намного моложе. Отец говорит: он из-за того и перевелся сюда работать. Отец говорит: красота мечтает о блеске, а Модест блеска дать не мог. Она оставила ему сына: «Воспитывай. Мне не до него».

Дина возмутилась:

— Отдать мужу сына? Хороша мамочка.

Лариса как-то странно взглянула на Дину.

— Между прочим… меня мама тоже в оные времена оставляла. Потом возвратилась.

Дина испуганно произнесла:

— Извини. Я не знала.

Наступило неловкое молчание.

— Наши дорогие родители думают, что семилетний ребенок ничего не понимает. Отец при мне говорил маме: «Радость моя! Ты не пожалеешь, что вернулась. Я ничем не напомню. Ничем, ничем». Дурак! — Лялькины губы дрожали. — У меня не будет детей, — сдавленным шепотом продолжала она.

Дина во все глаза смотрела на Ляльку.

— Что? Крамолу говорю? — Из Лялькиных глаз, прозванных Бурцевым «Осторожно: смертельно!», сыпались искры. — Ты когда-нибудь мою мутер видишь дома? Нет? Я тоже. Она меня д о в е р я е т тете Сане. Как доверяет ей квартиру, рынок, шитье белья.

Впервые за долгие годы дружбы с Ларисой Дина подумала, что Лялька не такая счастливая, как кажется, что вообще, наверное, любой человек выглядит не совсем таким, какой он на самом деле, дружишь с ним, дружишь, а все равно до конца его не узнаешь.

продекламировала Лялька.

Дине сделалось грустно: «Почему — «свои мыши»?»

— Лялька! — тихо сказала она, взяв подругу за руку. — Лялька, важно не то, какие наши родители. Важно, какими мы с тобою будем. Через пять лет, десять… через двадцать. Не превратиться в альбиносов. Страшно, Лялька, превратиться в альбиносов.

Отца перевели на другое строительство, мать писала слезные письма. Дескать, и погано на новом месте, и скучно, и снятся ей Дина с Борисом каждую ночь, душа от тех снов разрывается.

писала она.

Но пока деньги пришли, Дина и Борька забыли, какие они были, эти каникулы.

Бабушка, сидя за машиной, говорила сквозь ухмылку:

— То ей нет компании для гулянок, вот душа и рвется. Глядь-поглядь, найдет партнеров, угомонится.

Жизнь их маленькой семьи сызнова потекла, как тихая, спокойная речка Мерлузка, на которой раскинулся бабушкин хутор. Бабушка шила, Борька занимался спортом, Дина — школой. У нее было столько обязанностей, что приходилось составлять недельный календарь.

— На лошадь, которая больше тянет, и взваливают больше, — выговаривала бабушка, встречая запозднившуюся Дину.

— Бабунь! — смеялась в ответ Дина. — Я двужильная.

Она ни от чего не могла отказаться: ни от редактирования школьной газеты, ни от драмкружка, ни от литгруппы, где властвовала Лариса со своими стихами, ни от кружка немецкого языка…