Чтение онлайн

Он вошел в дом без стука: дверь была не заперта.

— За опоздание — штраф, — подставляя щеку для поцелуя, потребовала Лялька.

— Плачу в любом виде, любой ценой, — отшутился Иван Трофимович.

Из Лялькиной комнаты вышла Лена.

— Ты дома? — обрадовался он. — Разве концерт отменен?

— Нет. В филармонии выступила, а от шефского концерта отказалась. Устала я, Ванечка. Очень устала, милый.

Она подала ему руку, и он поцеловал каждый палец — длинный, с ярким ноготком. Сегодня, она казалась ему красивее, чем вчера. Завтра будет казаться красивее, чем сегодня. Она одевалась только в то, что ей к лицу. К ее вьющимся рыжеватым волосам шли коричневые и синие тона — эти цвета и преобладали в ее нарядах. Стройность фигуры подчеркивали ровные линии — она шила себе только гладкие платья. Волосы по-девичьи подбирала лентами.

«Не берут ее годы!» — подумал Иван Трофимович.

— Обедали? — спросил он, влезая в пижаму.

— Тебя ждали. Саня, разливайте, милая, первое.

— Обед сегодня подаю я. У тети Сани выходной. — Не глядя на мать, сказала Лялька.

— Чудесно. Между прочим, знаете, о чем меня вчера спросила Инна Кремнева, наша певица? Помнишь, Ванюша, я тебя знакомила с нею в Минводах? «Лена! Вы свою золовку выиграли по лотерее?» Слышали, Санечка? Я вас выиграла по лотерее.

Лена была весела, непринужденна. Она жила по теории: «С того, кто не видит, и спроса нет». Она не замечала натянутости дочери, молчаливого страдания мужа, резкости золовки. В немногие часы, проводимые ею дома, она хотела одного: покоя.

— Мне один половничек, — попросила она дочь. — Следую за Франклином: «Если хочешь продлить жизнь, укороти свои трапезы». Ванечка, тебя не тревожит твой округляющийся живот?

— Тревожит, — кивнул Куликов, опустошая тарелку. — Ничего не поделаешь: гражданин я невоздержанный.

Он всегда завидовал способности жены есть птичьими дозами. Пытался и он ограничить запросы желудка, но, несытно пообедав или поужинав, он наверстывал ночью. «Ешь уж, ешь! — сердилась сестра, замечая, как он неволит себя за ужином. — Все одно к рассвету пойдешь шарить по полкам. Ешь, сколько требует организм. Не гляди на свою Елену Прекрасную».

Саня называла Лену за глаза Еленой Прекрасной и звучало у нее это так, как если бы она произносила: «Змея подколодная». В глаза она обращалась к золовке по отчеству, опуская имя: «Михална, к телефону вас». Или: «Михална, машина за вами приехала».

— Не читал еще, Ванечка? — Лена продолжала не замечать молчания окружающих. — Победители международного конкурса пианистов имени Эжена Изаи Эмиль Гилельс и Яков Флиер блестяще принимаются американцами. Сегодня у всех советских пианистов праздник, не грех бы и нам по рюмочке токайского… Ну, обкормили меня. Спасибо, милые. Все очень вкусно. Плов — объеденье. Санечка, вашу кулинарию можно экспортировать за границу.

Она отодвинула тарелку с несъеденным пловом, вытерла губы не салфеткой, а кружевным платком. От компота отказалась.

Иван Трофимович смотрел, как жена, высоко взбив вышитые подушки, укладывалась на диване, как, набросив на ноги плед, свернулась калачиком, не сняв блузки, не расшнуровав пояса («я только на минуточку»), как мгновение подрагивали ее веки, а потом успокоились, грудь задышала мерно, набежавшие на лоб морщины разгладились, губы, не знавшие даже на сцене помады, слегка приоткрылись. В эту «минуточку» никто не смел скрипнуть стулом, обронить вилку, пошуршать газетой.

Неслышно двигаясь, вышли Лялька и Саня, а Иван Трофимович неотрывно смотрел на жену. Знала ли она, как осложнились отношения между ним и Виктором? Делился ли с нею Витька тревогами и радостями, ошибками и удачами?

В первые годы работы на заводе он все делал, чтобы сдружить Лену с не очень общительной женой Виктора. Он организовывал воскресные поездки за город, семейные походы в театр. Думал ли он, что сдружит Лену не с Шерстобитовой, а с Шерстобитовым? Когда однажды, проходя по Темерницкой, он разглядел промчавшихся в директорской машине Виктора и Лену, он не придал тому значения. «Ты куда ездила с Витькой?» — спросил он вечером жену. На него взглянули холодные непонимающие глаза: «Никуда я не ездила». — «Как же, — удивился он, — в два часа дня я шел по Темерницкой в военкомат…» — «Тебе показалось. Сегодня я не видела Витю». Ему не могло показаться. Но Лена решительно прекратила разговор, сославшись на занятость. Он забыл бы странный ответ жены, не узнай, что Лена и Шерстобитов оказались «случайно» вместе в Сухуми.

Он обезумел от ревности, стал плохо спать. Он готов был все бросить, пусть его судят, и сейчас же, немедленно отправиться в Сухуми. Но после мучительных раздумий, сопровождавшихся непроходящими головными болями, сказал себе: чего ждать от жены, однажды уже бросившей мужа? Чего хотеть мужу, щедро пообещавшему возвратившейся жене: «Радость моя! Я ничем не напомню тебе. Ничем, ничем…»

Отношения с Виктором изо дня в день накалялись. Стало невыносимым бывать вместе на совещаниях, решать производственные вопросы. Все чаще они схлестывались, все чаще Куликов читал во взгляде Шерстобитова: «Смету».

И сметет. Теперь точно сметет.

Лена безмятежно спала. Куликов невольно залюбовался прозрачным румянцем ее щек, крутой линией подбородка. Что с ним сделала эта женщина! Нет ее рядом — и все пусто. Здесь она — и ничего другого ему не надо. Она не только красива. Она талантлива. Она чертовски талантлива! И как легко несет свою известность…

Есть люди, которые выставляют славу, как одежду: напоказ. Другие тяготятся ею, она мешает им творить, создавать, совершенствоваться. Третьи живут, не замечая ее. Лена принадлежала к третьим. Цветы, аплодисменты, взрывы восторгов существуют для нее до тех пор, пока она на сцене. Стоит ей сойти с подмостков, она забывает о них. Ни одной корзины цветов она не привезла домой. Ни одним успехом не похвалилась. Но об успехе товарища она будет говорить, не уставая. Ей совершенно чужда зависть. В комнату заглянула Лялька.

— Папа! — тишайшим шепотом произнесла она. — К нам идет Модест Аверьянович.

Куликов чертыхнулся. Меньше всего ему хотелось принимать сейчас гостей. Он осторожно поднялся, но стул скрипнул. Лена открыла глаза. По-детски удивленные глаза были прекрасны. Но стоило им столкнуться с преданным взглядом Куликова, и детская непосредственность исчезла.

— Давно сплю?

— Не очень. К нам Сущенко.

— Чудно. — Она взглянула на часы. — Целых пятнадцать минут я смогу быть любезной хозяйкой.

— Разве ты уходишь? Ты же отказалась от шефского концерта, значит, вечер свободен.

— Свободен от концерта. Но не свободен от репетиции. Готовлю «Героическую сонату» Баха, Ванечка. Бах, мой милый, это Бах. Пианист, исполняющий Баха в сопровождении оркестра, несет двойную ответственность: не подвести Баха, не подвести оркестр. Доченька, принеси, дружок, мои туфли.

Она подарила одну из своих очаровательнейших улыбок входящему Модесту, сделала комплимент его спортивной внешности, спросила, как поживает младший Сущенко, крикнула в кухню Сане: «Санечка, ангел мой, синий жакет выутюжен? Благодарю вас», переоделась и, протянув мужу тонкую руку, щедро бросила ему и Модесту:

— Я буду думать о вас, друзья!

Когда за Леной захлопнулась дверь и Иван Трофимович перехватил загоревшийся взгляд дочери, он сказал невесело:

— Вот так и живем, друг Сущенко. Кто не знает — завидует, кто знает — жалеет. Подсаживайся к столу. Саня, налей-ка Модесту своих знаменитых щей.

Модест Аверьянович входил к Куликовым не очень уверенный, что там ему обрадуются. И все же поспешный уход жены Ивана, явное замешательство, в которое ее уход поверг друга, неприятно поразили его. Он не отказался от знаменитых Саниных щей, но не стал засиживаться, уговорил Ивана «совершить оздоровительное мероприятие» — пройтись по городу.