Это было в Краснодоне
Шрифт:
«Майстер» с любопытством наблюдал, как четверо жандармов пытались свалить Анатолия на пол, чтобы начать пытки, и не могли сдвинуть его с места. Необычайно сильный, он одним движением плеча отшвыривал их от себя, пока подбежавший Соликовский не ударил его наганом в висок.
Подручные «майстера» сделали все, что могли, чтобы сломить Анатолия. Очнувшись после чудовищных пыток, он не позволил полицаям прикоснуться к себе и, поднявшись на ноги, сам вышел из кабинета…
Вот жандармы приволокли молоденькую, хрупкую девушку с ямочками на щеках и тяжелыми русыми косами. «Майстер» лениво спросил:
– Как тфой имя?
– Сопова Анна…
Это были единственные слова, которые услышали гестаповцы от девушки. Ее дважды подвешивали к потолку за косы. В третий раз одна коса оборвалась и девушка упала на пол, истекая кровью. Но она не сказала им ни слова.
Однажды вечером, когда «майстер» уже собирался отправляться на ночлег, двое полицаев втолкнули в кабинет невысокого худого паренька в старом куцем пальтишке. Правая рука его висела плетью, на разодранном рукаве, повыше локтя, медленно расплывалось кровавое пятно.
Перебивая друг друга, полицаи принялись рассказывать что-то своему начальнику. «Майстер» разобрал далеко не все из их объяснений. Но и того, что он понял, было достаточно, чтобы изумиться. Оказывается, этот мальчишка сумел пробраться через линию фронта к своим, вместе с советскими войсками участвовал в боях, был разведчиком, получил ранение и попал в плен, но каким-то чудом сумел бежать.
«Майстер» не верил своим ушам – неужели действительно этот мальчик, почти ребенок, мог совершить то, что не под силу иному взрослому?
– Кто этот мальтшик? – нетерпеливо спросил он Соликовского.
– О, это очень важный преступник! – обрадованно пояснил Соликовский. – Он один из главарей «Молодой гвардии», Сережка Тюленин. Мы давно его искали…
Несколько минут «майстер» молчал, разглядывал Сережку. Затем встал из-за стола, подошел вплотную к нему и, неожиданно улыбнувшись, заговорил:
– Ай-яй-яй, такой кароший мальтшик… Ты сфой мама хочешь идти, да? Мы сейчас отфедет тебя твой мама. Ты сказать, где лежит партизанский финтовка, и пойдешь на свой дом…
Сережка круто вывернулся из-под ладони.
– Иди ты, знаешь…
«Майстер» повернулся к переводчику.
– Что он сказал?
Переводчик оробел – в немецком языке он не нашел слов, которые точно передавали бы смысл сказанного Сережкой.
– Он… он выругался, герр майстер…
«Майстер» сухо сказал Подтынному:
– Вы будет сам спрашивайт этот мальтшик… Ка-рашо спрашивайт. Я буду смотрейт…
Нахохлившись, вобрав голову в плечи, он безучастным, холодным взглядом наблюдал за происходившим.
Сделав большой глоток из стоявшей на столе рюмки, Подтынный шагнул вперед и молча ударил Сережку наотмашь кулаком по лицу. Сережка пошатнулся, но удержался на ногах и прислонился к стене.
Сорвав с него одежду, Подтынный схватил плеть. На худеньких плечах вздулся кровавый рубец, второй, третий…
– Будешь говорить?
Сережка отрицательно покачал головой. Один из полицаев нагнулся к Соликовскому, быстро зашептал что-то на ухо.
– Впустите ее! – коротко бросил Соликовский.
Лукьянов ввел в кабинет невысокую седую женщину. Простенький бумажный платок сполз ей на плечи. Взглянув на окровавленного Сережку, она страшно побледнела.
– Вот, полюбуйся на своего щенка, – усмехнулся Соликовский. – Молчит… Может, ты заставишь его говорить?
Старушка молча смотрела на сына. Один из гестаповцев толкнул ее в спину, занес над нею плеть…
Собрав последние силы, Сережа рванулся к матери, но двое дюжих гитлеровцев прижали его к стене.
– Сволочи! – прошептал он трясущимися губами. – Сволочи!
Сильный удар сапогом свалил его на пол.
– Сыночек, родной! – Обезумев от горя, мать упала на пол, прижалась к ногам Подтынного. – Отпустите его, прошу…
Необычайно звонкий, мальчишеский голос заставил вздрогнуть «майстера»:
– Мама, не надо! Не смей!!!
Медленно, со стоном мать поднялась на ноги, перекрестилась и замерла у стены. Обезумевшими глазами смотрела она, как пытают ее сына.
А Сережка, увидев, что мать поняла его и подчинилась ему, усмехнулся…
Эта страшная улыбка, будто застыла у него на губах. Он усмехался, когда четыре толстые «цыганские» иглы по самое ушко вонзились в его пальцы. Усмехался, когда ему зажали ноги между половинками двери, когда раскаленным добела железным шомполом жгли его ладони, протыкали насквозь рану в плече…
Два часа продолжались пытки. Наконец Подтынный в последний раз спросил:
– Будешь говорить?
Сережка яростно мотнул головой:
– Нет!
«Майстер» медленно поднялся со стула и, ни к кому не обращаясь, угрюмо объявил:
– Завтра всех убивайт… Всех.
Ночь прошла без сна. Тяжелые, безрадостные мысли одолевали Подтынного.
Рано утром за ним пришел Лукьянов.
– Вызывают в полицию, – пробасил он. – Велели побыстрее.
Накинув шинель, Подтынный спросил:
– Что там еще стряслось?
– А я почем знаю? Мне не докладывали… Ночью привели еще троих пацанов. Видать, допрашивать надо.
– А немец где?
– Майстер-то? Нету… С ночи как ушел, так и не появлялся. Соликовский один сейчас управляется.
Соликовский сидел за столом и торопливо писал что-то. Взглянув на вошедшего Подтынного, он озабоченно потер пальцами переносицу.
– Возьми двух человек и отправляйся в комендатуру, – хмуро приказал он. – Надо к вечеру прислать подводы. Поскорее только возвращайся. Работы много…
Во дворе, где размещалась немецкая сельхозкомендатура, было тихо. Подтынный прошелся по опустевшему зданию, в одной из комнат наткнулся на прикорнувшего у печки сторожа. С трудом растолкал его, спросил, где фельдкомендант. Сторож сонно пробубнил:
– Уехали все немцы. Вчера еще погрузились всей командой на машины и уехали. Лошадей тоже всех угнали… Вон все, что осталось, – он указал через окно на двор, где у забора, уныло уткнувшись оглоблями в снег, стояло несколько конных повозок.