Чтение онлайн

3. Генис публикуется в России почти 15 лет, сперва в паре с Петром Вайлем, потом один. Сначала его хвалили, теперь все больше ругают. Причины этого понятны. Их, собственно говоря, две.

Во-первых, благодарность составителям дайджестов естественно снижалась в прямой зависимости от перевода и публикации тех самых первоисточников.

Во-вторых, в конце 80-х - начале 90-х такого жанра, как "интеллектуальный разговор обо всем и ни о чем", в русской публицистике попросту не существовало. Точнее, он только появился, обитал где-то на периферии и был еще не вполне уверен в собственном бытии. Лет через десять все с удивлением обнаружили, что насчет того, чтобы написать нечто умное, желающих хоть отбавляй, и любой Кобрин справляется с этим не хуже. То есть хуже, конечно, но не особенно. Люди обиделись: мол, мы-то их за волшебников держали, а это просто фокус такой. Так почтеннейшая публика негодовала, когда выяснилось, что Дэвид Копперфильд заставляет своих сотрудников подписывать контракты о неразглашении технических деталей его трюков - до этого, конечно, все считали, что статуя Свободы и впрямь тает в воздухе что ваш Чеширский кот.

4. Эссе - жанр предельно индивидуалистический. Совместно написанное эссе - воплощенный оксюморон.

5. На самом деле, пренебрежительное отношение к Генису - следствие недоразумения. Нам при слове "эссе" до сих пор вспоминаются Борхес с Честертоном. Между тем, современная культурологическая эссеистика - это Борис Парамонов с Михаилом Эпштейном. Вот и давайте не огорчаться, что Генис не Честертон, а тихо радоваться тому, что он не Парамонов.

6. Эссе, начинавшееся как искусство нестандартного мышления, давно уже превратилось в искусство маскировки. Самодовлеющий словесный материал, эффектные метафоры, афоризмы, сравнения, парадоксы - все эти кружева призваны убаюкать читателя, убедить его не замечать отсутствие второго плана и перестать тыкать своим длинным носом в красивый холст с нарисованным на нем очагом. С этой задачей Генис справляется ничуть не хуже Линор Горалик или Льва Пирогова.

7. Всегда подозревал, что само словечко "культурология" было придумано в качестве индульгенции для такого рода текстов.

8. Эссе Гениса читаются с удовольствием. При этом когда по прочтении пытаешься восстановить в памяти прочитанное, то не можешь вспомнить ничего.

9. Некоторое время назад я прочитал статью Гениса "Три "Соляриса". Статья мне понравилась. Но когда я попытался вспомнить из нее хоть что-нибудь, то всплыла только фраза блаженного Августина, вынесенная в эпиграф. Хорошая фраза, кстати сказать. "И что вообще можно сказать, говоря о Тебе? Но горе тем, которые молчат о Тебе".

10. Успех Гениса - это успех вовремя приведенной цитаты. Впрочем, это не я. Это Шкловский. И не про Гениса, а про Булгакова.

11. Практически любой текст Гениса избыточен. В нем максимум лишнего при минимуме случайного. Наращивание текстового объема диктуется здесь не необходимостью развития темы, а инерцией стиля и жанровым заданием.

12. Собственный стиль Гениса по сути полностью нейтрален. Он существует сам по себе, не завися ни от автора, ни от предмета разговора. Поэтому он с такой легкостью мимикрирует то под Довлатова ("Довлатов и окрестности"), то под Лао-Цзы ("Темнота и тишина").

13. "Я так себе это и представляю: летишь вдоль страницы, пока не наткнешься на что-то выпирающее. Причем замаскировано это архитектурное излишество так, что различить можно только на ощупь. У нас в школе перила были такие, с шишечками. Издали будто гладко, но съехать не дай бог" , - пишет Генис, характеризуя прозу Сергея Довлатова. Вот этих самых шишечек текстам Гениса и не хватает. Прекрасная легкость, опасная гладкость.

14. Самые удачные фрагменты "гуманитарной прозы" Гениса - это случайные зарисовки. Вообще, Генис-прозаик хорош на пространстве нескольких абзацев. Его "Белый пейзаж" начинается с чудесного описания встречи автора с альпийским муфлоном. На этом бы и закончить, но автор принимается рассыпать по тексту знаменитые скучновато-остроумные афоризмы, глянцевые парадоксы, призванные играть роль вышеупомянутых шишечек, но на деле превращающие альпийский пейзаж в подобие гималайского, и наоборот.

15. Генис - идеальный автор вступительных статей, предисловий. Знаменитая вайль-генисовская "Родная речь" как раз и была сборником таких идеальных предисловий.

16. "Филолог, культуролог, прозаик, эссеист, интеллектуал, свободный художник", - пишет о Генисе Игорь Потапов, жалуясь на трудность однозначного определения. О том же и Татьяна Толстая: "Генис-писатель, Генис-культуролог, Генис-кулинар, Генис-странник, Генис-голос - который из них настоящий?"

17. Назовите "модное слово или выражение, от которых коробит", - спрашивает Гениса корреспондент "Новой газеты". "Раскрутили", - отвечает Генис. Подобрать для Гениса точное определение этот ответ помогает едва ли, зато возможных вариантов становится на один меньше. Потому что теперь совершенно ясно, кем Генис не является. Генис не является критиком. Темперамент не тот. Откуда у дзен-буддиста критический темперамент?

18. "За дрожащую руку артистку / На дебют роковой выводил", - это сказано не про Гениса. Критика - зона риска, а Генис работает только с устоявшимися репутациями.

19. Толкаться локтями, раздавать премии своим - это не для Гениса. На литературный процесс он смотрит сверху вниз. Из той же анкеты "Новой газеты": "Назовите проблемы, которые в России надо решать незамедлительно" – "Проблемы не решают, над ними поднимаются до тех пор, пока они не перестают быть проблемами".

20. Статьи Гениса про Владимира Сорокина или Виктора Пелевина - прекрасный пример того, как из любой ерунды можно сделать вполне глубокомысленный текст. Ерунда, правда, при этом так ерундой и остается. Но пишет Генис хорошо.

Игорь ВИНОГРАДОВ

20 Ноября 2003

Русский Журнал: Игорь Иванович, как вы, главный редактор "Континента", можете определить специфику вашего журнала? Каким вам видится его место среди других толстых журналов?

Игорь Виноградов: Отличие "Континента" от других толстых журналов уже в том, что это не ежемесячник, а ежеквартальник. Соответственно, мы не можем претендовать на такое регулярное представление литературного процесса, как "Знамя" или "Новый мир". Поэтому и художественный отдел занимает у нас гораздо меньше места, чем в других журналах.

Что касается прозы и поэзии, то здесь у нас свои критерии отбора, мы ориентируемся на традицию классической литературы - не столько по стилю, сколько в смысле серьезности отношения к слову. Игровая литература, литература как конструкция, как самоцель, нас не особо греет. Хотя мы вполне лояльны к любым поискам и новациям, если только это соответствует основным критериям журнала. Здесь можно назвать, например, имя Юрия Малецкого, пишущего достаточно "современно", с использованием постмодернистских приемов, постмодернистской техники письма. Тем не менее, это очень значительный романист, со своим серьезным взглядом на жизнь, с чувством ответственности.

Но все же "Континент" - это, в первую очередь, журнал интеллектуальных рубрик. Они у нас, пожалуй, богаче, чем у наших коллег. И здесь то, что "Континент" выходит четыре раза в год, дает нам определенные преимущества. Появляется больше возможностей отражать литературный процесс в критическом зеркале, больше оперативного простора для самой известной нашей рубрики - "Библиографической службы "Континента". Там мы даем обзор того, что происходит в прозе, в поэзии, того, что происходит в критике. После нас по нашему пути пошли и некоторые другие журналы, в частности "Новый мир"...

РЖ: Новомирские обозрения принципиально субъективны, это не просто информация, но и точка зрения Андрея Василевского или Павла Крючкова. Ваши обзоры в этом отношении как-то отличаются?

И.В.: "Континент" старается сочетать два подхода. Мы даем объективную информацию, но оставляем за обозревателем право на личный комментарий. И Евгений Ермолин, и Мария Ремизова, и Ирина Дугина - все это люди со своей точкой зрения на литературный процесс, а не просто протоколисты. Более того, хотя они и существуют как бы внутри одной общежурнальной концепции, но нередко и спорят между собой, высказывают противоположные точки зрения на одну и ту же вещь.