Чтение онлайн

Настя избегала их, стараясь не попадаться на глаза. Но люди жили рядом, за стенкой. Жили как на ладони у нее. И, перестав бояться, привыкая к ним, девушка не переставала удивляться их жизни. Тому, что поневоле приходилось называть жизнью, так как другого слова она не могла подобрать.

Брезгливость и неприязнь растворялись в жалости. Она жалела этих пятерых, как, наверное, жалела бы слепых, — за то, что не видят несметно богатого радостями, прекрасного мира. Что они не хотят видеть его — девушке не приходило в голову. Разве можно не приглядываться к цветам, не прислушиваться к голосам птиц?

Жалела за то, что они ни к чему не стремятся. У этих людей не было ни цели, ни освещающей путь мечты. Они жили одним днем. Ничто их не интересовало больше и дальше.

И она прощала им многое, как прощают слабости убогим. Даже водку прощала, не умея понять, водка ли порождает слепоту или слепота заставляет искать утешения в водке.

Работали они здорово, у всех пятерых имелся опыт работы в лесу. Зарабатывали помногу. И — пропивали всё, щеголяя один перед другим презрением к деньгам, к полуголодному завтра. Выигранное в карты тоже тратилось на водку. Никто не вспоминал, что следует приобрести какую-нибудь одежду, — все дорывали спецовки, выданные при поступлении на работу.

Пьяные, они матерились истеричнее и страшнее, чем обычно. Скрежеща зубами, раздирали на себе рубахи. Пели что-то на странном, полурусском языке.

В такие дни Настя уходила в Чарынь, чтобы не видеть и не слышать ничего.

Сегодня ей можно было остаться — у ребят начинался пост, уже успели пропиться после получки.

Принуждая себя не думать о подшефных начальника милиции, Настя занялась хозяйственными приготовлениями к возвращению лесорубов с работы. Собственно, приготовления касались одного Фомы Ионыча. Пятеро обслуживали себя сами. Остальные проходили мимо барака, к Чарыни.

Обычно первыми вваливались новички. Поэтому девушка очень удивилась, увидев в проеме распахнувшейся двери деда.

— Ну-ка, давай аптечку! — вместо обычной неторопливой шутки приказал ей Фома Ионыч. — Бинты, йод, чего еще надо? Ты лучше знаешь…

С перепугу у нее опустились руки, она растерялась.

— Что с тобой, деда?

Старик нетерпеливо, досадливо отмахнулся:

— Аптечку готовь, Шугин разрубил ногу, сейчас принесут… Шевелись, чего рот разинула?

У девушки отлегло от сердца — слава богу, с чужим человеком несчастье, не с дедом! Она захлопотала у белого с красным крестом шкафчика на стене. Два индивидуальных пакета, йод, марганцовка. Что может понадобиться еще? Наверное, спирт, но спирт давно выкраден.

На крыльце затопали, тяжело задышали люди.

— Открой дверь! — нетерпеливо прикатали кому-то, видимо медлившему. Чья-то рука с такой силой рванула за скобу, что в окнах задребезжали стекла.

— Тише, гад! — снова загремел тот же голос.

«Воронкин, — узнала по голосу Настя, — вечно ругается».

Двое, задевая плечами косяки, внесли раненого. Он обнимал их за шеи. Тряпье, кое-как намотанное на его ногу, набрякло от крови.

— На койку ложьте, ребята! — распорядился Фома Ионыч. — Подводу сейчас пригонят, только перепрягут коня. Надо перевязать покуда…

Шугин, побледневший, с ввалившимися от потери крови и трехдневного пьянства глазами, по обыкновению, старался прикинуться неукротимым, удивить лихостью.

— Обойдусь, мастер! Лучше прикажи, чтобы шофер «скорой помощи» не сигналил сиреной. Напоминает спецтранспорт… на котором в уголовку возят…

Он внезапно обмяк, бессильно привалился к стене. С бесформенной, похожей на грязный узел ноги на пол скатывались тяжелые красные капли.

Тихонько ахнув, Настя метнулась в свою комнату. А через мгновение была уже возле раненого. Ловкими движениями разматывая уродливую повязку, попросила:

— Подай мне бинты, деда! И ножницы!

Из раны на плюсне, ничем не удерживаемая, бежала кровь. Стиснув зубы, девушка сыпала прямо на рану содержимое жестяной коробки из-под чая. Коричневатый, летучий, как дым, порошок темнел, брался коростой.

И вдруг — кровь остановилась!

— Ловко! — уважительно сказал тот самый Воронкин, который не умел обходиться без ругательств.

Словно извиняясь, Настя подняла на него робкий взгляд:

— Это споры дождевика. Гриб такой есть, знаете? Пыхалка…

В ее проворных пальчиках с хрустом рвался пергамент обертки индивидуального пакета. Когда под окном заскрипела несмазанными осями телега, девушка кончала накладывать аккуратную новую повязку.

Еще до того Шугин открыл глаза:

— Мотануло!.. Как из-за угла кирпичом…

Он словно стеснялся чего-то.

— Деда, скажи: пусть едут осторожно. Шагом. Чтобы рану не разбередить. Крови он много потерял…

— Черт, дорогого… Сама знаешь!

Николай Стуколкин, наиболее уравновешенный из пятерых, раздумчиво сдвинул на затылок шапку.

— Да, дорожка!.. А может, он в бараке дня два полежит, а потом — в Сашково?

— Нашел место, — хмыкнул Воронкин. — А за санитарку ты будешь? Ведь человек встать сам не может.

— Ничтяк! — попытался браво усмехнуться Шугин, но улыбка получилась жалкой. — Доеду как-нибудь.

Настя решительно обернулась к Фоме Ионычу.

— Деда, я тут присмотрю за ним. Лучше не возить. Все-таки тринадцать верст до Сашкова…

Мелькнувшее в глазах внучки простое беспокойство Фома Ионыч посчитал страхом за человеческую жизнь. Черт его знает, сколько парень потерял крови? Вдруг…

Боясь даже мысленно заканчивать это «вдруг», решил:

— Ладно. В Сашково накажем, чтобы фельдшер приехал за ним. Пока пущай лежит дома. Завтра останется кто-нибудь при нем, я повременно проведу день. Согласны?

— Порядок, — ответил за всех Стуколкин. — Повременка так повременка, черт с ней. Я останусь…

В тот вечер Настя больше не видела Виктора Шугина.

Хотя в общежитии было тише, чем обычно, она не знала, чем вызвано затишье: болезнью товарища или безденежьем. Но за водкой в Чарынь никто не бегал.

Утром, собираясь в лес, Фома Ионыч подозрительно посмотрел на Стуколкина:

— Смотри мне, без всяких. При больном остаешься.

А внучке предложил:

— Ты, может, в Чарынь сходишь? Девок проведать?

Она угадала причину его тревоги:

— Деда, пусть Стуколкин идет на работу. Я присмотрю за Шугиным, если что.

Но тут заупрямился раненый:

— Брось, девушка. Никола со мной побудет, а ты жми в деревню, чтобы мастер не волновался.

— А что ему за меня волноваться? — притворилась непонимающей девушка. — Волки сюда не забегают, а если забегут — у нас заряженное ружье на стене висит.