Чтение онлайн

Она не ушла в Чарынь…

К вечеру из Сашкова приехал фельдшер.

Он долго, обстоятельно привязывал к березе коня, распускал ремни нового седла. Потом ходил на конный двор за охапкой сена.

Торопившей его Насте объяснил, словно оправдывая свою медлительность:

— Овса сейчас нельзя задавать, пусть выстоится. И поить рано. Ну, где тут у вас больной? Веди, что ли.

Уже пожилой, уверенный в себе или равнодушный к страданиям других, еще постоял на крыльце, осматриваясь:

— Ну и глушина у вас. Конец света.

— Здорово, молодцы! — приветствовал он Шугина и Стуколкина, войдя в барак. — Что это вы вместо сучьев ноги рубите.

Оба промолчали.

Уловив недоброжелательность в их взглядах, фельдшер поспешил расстегнуть брезентовую сумку с когда-то красным крестом. Сказал Шугину, боднув подбородком воздух:

— Чего там у тебя, показывай.

Потянулся к повязке.

— Вы бы хоть руки вымыли, — не выдержала Настя.

— А ты меня не учи, что делать. Сам знаю.

И, опять перехватив враждебные взгляды лесорубов, усмехнулся:

— Когда надо будет — вымою. Видишь, мне еще грязный бинт снять требуется.

Обнажив рану, колупнул пинцетом черную коросту на ней:

— Хоть бы грязь смыли сначала, доктора. Эвон что делается. На палец навозу.

Возмущенная Настя покраснела.

— Это же не грязь, а споры дождевика. Я кровь останавливала.

Фельдшер прищурил один глаз, сморщился.

— А чего жене коровьим пометом или не петушиным словом?

У обиженной девушки задрожали ноздри, она еле удерживалась, чтобы не разрыдаться:

— Дождевик — это кровоостанавливающее. И еще — антисептик. Порошкообразные споры…

— Ох, умна! А от дурного глаза твой дождевик не помогает?

Всхлипнув, Настя стремглав выскочила из барака, не закрыв за собой двери.

— Ле-кар-ша! — язвительно процедил фельдшер, глядя ей вслед.

Шугин здоровой ногой отпихнул брезентовую сумку. Сказал, словно сплевывая каждое слово сквозь зубы:

— Слушай, ты. Ну-ка, исчезай отсюда. Быстро. Пока тебе нос не обрезали.

Фельдшер испуганно попятился — на него, засовывая руки в карманы, грудью наступал Стуколкин.

— Да вы что, ребята?

— Рви когти, сука! Ну?

Тогда он, не спуская испуганного взгляда со Стукол-кина, поймал за ремень лежащую на полу сумку и, продолжая пятиться, нащупал ногой порог. Не закрытая Настей дверь с грохотом захлопнулась за ним.

— Вот потрох подлючий! — выругался Шугин. — Девку ни за что обидел. Посмотри, куда она убежала…

Отворив дверь, Стуколкин увидел уже взгромоздившегося в седло фельдшера. Повернув танцующего коня головой к дороге, считая себя в безопасности, фельдшер кричал через плечо:

— Шпана тюремная, хулиганье! Начнется гангрена — я пальцем не шевельну!

Опираясь рукой на перила, Стуколкин легко перемахнул через них. Фельдшер испуганно подскочил в седле, ударив коня каблуками. Конь с места перешел в рысь.

— Настя! — лесоруб рупором сложил ладони. — Настя! Витек зовет!.. На-стя..

Отозвалось только эхо.

Он вернулся к товарищу, беспомощно развел руками:

— Не видать.

Шугин, глядя на опять закровоточившую рану, жадно глотал папиросный дым.

— Дела!

Стуколкин вздохнул и снова отправился искать девушку. Повернув за угол барака, он услышал приглушенные рыдания за следующим углом. Обогнув его, увидал вздрагивающие плечи Насти. Лицо она прятала в сцепленных руках, опираясь локтями о стену.

— Брось! — несмело, словно это он обидел ее, сказал Стуколкин. — Брось, слышишь? Турнули мы его, гада. Иди, перевяжи Витьку ногу… Слышишь, Настя?

Девушка продолжала всхлипывать.

— Брось, не обращай внимания!

— Могут подумать, что я нарочно… Какой-то гадостью… А про дождевик… в лекарственнике написано даже… Народное средство…

Слова перемежались неудержимыми рыданиями.

— Да плюнь ты на этого гада! Все же видели — сразу кровь остановилась. Пойдем. Ногу-то перевязать надо, а я не умею…

— А фельдшер?

— Говорю, шугая мы ему дали!

Она все еще недоверчиво, с опаской оторвалась от стены. Рукавом вытерла слезы.

— И ногу не перевязал?

— Не позволил ему Витёк… Тебя ждет…

Очертание тонких губ Шугина изменила необычная улыбка, когда он увидел девушку. Лицо просветлело, потеряло всегдашнюю презрительность.

— Шурнули лекпома. Чуть в окошко не выскочил. Ты завяжи мне копыто да присыпь своим порошком, а? Разбередили…

— Может, другим чем? Или — простую повязку? — забеспокоилась она.

— Давай свой дождевик. Лекарство правильное.

На новый белоснежный бинт падали слезы, не оставляя следов. Настя все еще не могла успокоиться.

— Не знает он ничего, а говорит. И дождевик и тысячелистник кровь останавливают. Но пыхалка лучше, честное слово!

— Молодчик! — похвалил ее Стуколкин, оглядев наложенную повязку. — Назначаем тебя заведующей медпунктом…

— Не треплись! — оборвал раненый. — Спасибо, Настя. Ловко сработала.

Вечером, когда в барак вернулись остальные и окружили его, Виктор Шугин, не отвечая на расспросы, сказал с наигранной беспечностью:

— Слушайте, вы! Если какая тварь протянет лапы к девчонке или не придержит язык — припорю!

Настя не слыхала этих его слов, и никто не передал их ей. Но она угадала каким-то внутренним чутьем, что подобное кем-то сказано. Безразлично кем и безразлично какими словами. Она угадала смысл сказанного по взглядам, которые перестали раздевать, по обрываемым при ее приближении громким разговорам.

Слово Виктора Шугина было законом для остальных. Никто не выбирал его в законодатели, но никто не посмел бы усомниться в его праве приказывать. Ни один из четверки. Даже Воронкин.

Усомниться в этом мог только сам Виктор Шугин. Сам Витёк Фокусник.

По неписаным правилам людей, называюших себя «преступным миром», Витёк опирался на мрачную славу «вора в законе», дерзкого, не желающего ни перед чем останавливаться, скорого на расправу при сведении счетов.

— Правильный босяк! — уважительно говорили о нем такие, как и он.