Чтение онлайн

Как рассказывает Страбон, непосредственно за дорийским вторжением Гераклид Кресфонт, получив в свои руки Мессению, разделил ее на пять административных центров, основу которых составляли города. Шаг достаточно разумный, поскольку сама география подсказывала такое разделение. Столицей он назначил город под названием Стениклар, где и сосредоточилась наибольшая часть дорийского населения («…и собрал туда всех дорийцев», — уточняет Страбон). Как мы уже видели, царь Кресфонт встретил свою смерть, попытавшись силой насадить господство дорийцев над ахейскими мессенцами. В гневе те подняли восстание, свергли и убили царя.

Таким образом, главные причины Мессенской войны, как их преподносят античные авторы, выглядят вполне правдоподобно. Она брала начало в древнем как мир, неиссякаемом источнике неминуемых конфликтов — трений на этнической почве, в нашем случае между пришлыми дорийцами и исконным ахейским населением южного Пелопоннеса.

При жизни Кресфонта спартанские вожди были не слишком высокого мнения о его персоне, однако хорошо понимали, что нельзя стерпеть инцидент со свержением ахейцами их дорийского правителя или позволить ему повториться. В конце концов, спартанцы тоже относили себя к дорийцам, а ахейцы составляли немалую долю их подданных. Придерживаясь этой логики, армия спартанцев двинулась через перевалы Тайгета в Мессению и восстановила власть дорийцев.

После убийства Кресфонта лаконцы, вероятно, раздумывали, не поставить ли на царство кого-нибудь из своих. Но в итоге предпочли восстановить у власти династию Кресфонта и посадили на трон его сына Эпита. Имея перед глазами печальный пример отца, Эпит был полон решимости любыми путями избежать подобной участи. Он ясно осознавал свое положение: случись новое восстание, Спарта не преминет жестоко отомстить за него, но ввиду трудностей сообщения из-за горных перевалов спартанцы не смогут ни спасти его голову, ни предотвратить самого восстания. И Эпит принялся изо всех сил умасливать своих ахейских подданных, чтобы те признали законность его правления. Более того, само имя, под которым мы знаем этого персонажа, вероятно, было производным от названия мессенского города Эпи. В стараниях отождествить себя со своей страной (из тех же побуждений века спустя британский королевский дом Ганноверов взял себе английское имя Виндзоры) Эпит, как и его более поздние преемники, всячески маскировал свое истинное происхождение и бросал все силы на то, чтобы выглядеть еще большим мессенцем, чем сами коренные мессенцы.

В Мессении затея сработала с таким блеском, что ахейцы стали считать династию Эпитидов законными правителями. Зато дорийское население Мессении вполне естественно не разделяло восторга своих царей по поводу такого поворота событий. Вместо того чтобы по праву завоевателей занимать место в кругах местной элиты, мессенские дорийцы оказались на положении неугодных, отставленных от дел маргиналов. Они всё чаще поглядывали в сторону Спарты, ожидая от нее поддержки и защиты, и та охотно предоставляла им все это, поскольку в вопросе этнической принадлежности двигалась в противоположном направлении. С годами спартанцы все сильнее культивировали свое дорийское происхождение, и дошло до того, что ахейское население постепенно утратило даже право считаться гражданами своего государства (согласно данной интерпретации событий) и было низведено до положения периэков Лаконики.

При доброй воле обеих сторон не было никаких серьезных причин, почему бы ахейской Мессении и дорийской Спарте не жить в мирном соседстве, какое царило между ними на заре VIII в. до н. э. Как говорится, чем крепче заборы, тем лучше соседи, а горный массив Тайгет надежнее всякой ограды разделял два народа.

Сам горный массив, надо сказать, не очень-то вписывается в канонические представления о горе — треугольной, со склонами, поднимающимися к центральной вершине. По форме Тайгет скорее напоминает горное плато, чрезвычайно глыбистое и скошенное на одну сторону. К Мессении Тайгет обращен относительно пологим склоном, тогда как со стороны Спарты почти отвесно обрывается в долину Эврота. Мало того, при своем звании горного хребта Тайгет не является целостным географическим образованием. Северная его часть протягивается до Аркадии, отличается неимоверной крутизной и местами почти непроходима. Природа южного массива, называемого Дентелиатис, более приветлива, причем настолько, что не чуждые оптимизма римляне называли «полями Дентелиатиса» участки пригодной для возделывания земли, затесавшиеся между горными пиками. Местность здесь больше подходит для перемещения торговцев или войск, потому она выступала связующим звеном в сообщении между Лаконикой, Мессенией и Аркадией.

Чрезвычайная важность придавалась демаркации границы между Спартой и Мессенией на территории Дентелиатиса — так, чтобы обе стороны точно знали, какие части этой области к чьей юрисдикции относятся. Немудрено, что прямо на границе появились храм и святилище. Оба они посвящались богине, считавшейся покровительницей всего хребта Тайгет (а в мифах она еще и покровительствовала самой нимфе Тайгете), — богине охоты Артемиде. В этом дипломатически щекотливом месте храм носил название Артемиды в Лимнах (храм Артемиды, именуемой Лимнатидой, то есть Владычицей Озер, уточняет Павсаний). Впоследствии археологи приблизительно определили, что храм располагался вблизи современной деревни Пигадия в глубокой долине, которая выгибается дугой на юго-запад и заходит на территорию тогдашней Мессении.

Вид на горный массив Тайгет с развалин спартанского акрополя. Фото: Дж. Уолен

В этом приграничном храме Артемиды мессенцы соприкасались с лаконцами. И более того, видимо, вместе справляли религиозные празднества. И отношения между двумя народами тогда — а речь идет о середине VIII в. — оставались вполне дружественными. Но позже на одном из таких празднеств произошло нечто чудовищное. Лаконцы и мессенцы были единодушны в том, что тот вероломный поступок так поражал своей вопиющей омерзительностью, что породил взаимную ненависть, столь жгучую и неизбывную, что она не угасала все то время, пока существовали сами мессенцы и лаконцы. Павсаний приводит эту историю в своем «Описании Эллады» [6] , и ее краткий пересказ мы даем ниже.

Случилось так, что Телекл (спартанский царь-колонизатор, с которым мы уже знакомы) привел юных девушек в святилище Артемиды в Лимнах на религиозные торжества. В храме они застали большую компанию мессенских юношей, еще раньше прибывших справлять этот праздник, а может быть, какой-то другой. Во всяком случае, некоторые религиозные празднества Древней Греции имели много общего с Рождеством и Пасхой в том, как их принято сегодня отмечать на Западе. Иными словами, наряду с чисто религиозными обрядами особое место отводилось общению, веселью, танцам и застольям. Думается, легко представить, как могла отреагировать разгульная компания уже порядком разгоряченных возлияниями молодых людей на внезапное появление прекрасных девушек. Спартанский царь всеми силами старался защитить отданных под его попечение девушек. Более того, он так усердствовал, что был убит в разгоревшейся потасовке. Девушек изнасиловали, и те, не снеся стыда, наложили на себя руки. Так что можно себе представить, в какую бешеную ярость привел спартанцев этот дикий случай, тем более что мессенцы с пеной у рта отрицали свою вину.

Мессенцы выдвигают совершенно иную версию того происшествия. По их словам, на самом деле случившееся было дьявольским заговором, который подстроил сам царь Телекл, желавший завладеть землями Мессении. (Как мы убедились, Телекл к тому времени уже нажил себе дурную репутацию подобными делами.) Он прознал, что молодые мессенцы из аристократических родов соберутся на празднество в храм Артемиды, и специально привел с собой стайку прекрасных дев. На самом деле «дев» изображали переодетые юноши, которых Телекл выбрал из числа самых младших воинов, кто еще не носил бороды. Обряженные в девичьи одеяния, браслеты и прочие женские украшения, воины вступили в храм с кинжалами под одеждой и убийством на уме. Каждый прямиком устремился к мессенцу, кого заранее наметил себе жертвой. Правда, юнцов подвела неопытность, и мессенцы быстро разгадали их уловку. Последовала скоротечная жестокая схватка, в которой мессенцы перебили безбородых юнцов вместе с их подстрекателем Телеклом.

Телекл не в одиночку замышлял свой заговор, а сначала посоветовался с народом, и потому вся Спарта заранее знала, что затевает ее царь. Вот почему, объясняли мессенцы, после инцидента в храме Спарта даже пальцем не пошевелила, делая вид, что ничего не случилось. Слишком хорошо осознавали спартанцы свою вину, чтобы требовать от Мессении удовлетворения за то, что, в сущности, было провалившейся попыткой массового убийства. Лишь спустя поколение Спарте удалось подкорректировать коллективную память и убедить себя, что в храме были убиты не ряженые юнцы, а действительно девы, и их смерть «запомнилась» спартанцам как дело рук мессенцев, не погнушавшихся беспримерным насилием. «Вот что говорят и те и другие, — вздыхает Павсаний. — А верить может каждый, чему он хочет, смотря по своим симпатиям» [7] .

События в храме Артемиды Лимнатиды нанесли непоправимый урон отношениям между дорийцами и ахейцами, разрушили их прежнее мирное соседство, хотя и не чуждое вспышек раздражения. И теперь хватило бы даже крошечной искры, чтобы запалить пожар взаимной ненависти. Как сообщает Павсаний, такая искра вскоре воспоследовала — ею послужил вполне обыденный случай кражи скота, переросший в смертоубийство, междоусобицу, разрыв дипломатических отношений и войну.

По словам Павсания, дело было так: мессенец по имени Полихар договорился арендовать у лаконского крестьянина Эвефна выгон для своего скота. А тот, едва только мессенские коровы оказались на его земле, собрал их и продал заезжему купцу.