Это традиция, детка!
Шрифт:
Она подскочила к столу Овечкиной и промурлыкала: «Эльжбеточка, да что ты, дорогая, разве я на тебя могу подумать? На тебе все и держится на складе столько лет».
И она захихикала, увидев, что у Эльжбеты буквально глаза на лоб полезли от такого ее поведения.
«Ладно, девочки, – примирительно сказала Лена остолбеневшим от ее реплик женщинам,– все прекрасно, а главное, что когда я была главным бухгалтером, знаете, где у меня все были?!» – и она сжала свой сухонький кулачок с такой силой, что аж косточки затрещали.
По комнате прошел тяжелый вздох. Это Звенислава Задумкина, склонившись над своим столом, стала точить карандаш.
«Все равно я найду, кто обворовывает мою подругу!», – потрясла в воздухе сухим кулачком Циферблат.
Выплывшая из своего кабинета Муза Мордехаевна смягчила накалившуюся обстановку тем, что попросила секретаря Катю сходить в магазин за пирожными.
«Давайте все вместе попьем чаю с пирожными, – примирительно произнесла она. – Лена, ты попроси Арзыгуль ввести тебя в курс дела. Но сначала чай!», – и она милостиво улыбнулась подчиненным.
«Королева в восхищении!», – тихо, себе в нос, пробормотала Звенислава.
Арзыгуль Нариманова громко хмыкнула и с силой защелкала кнопками калькулятора.
Поняв, что Застенкер ждет от нее другой реакции, она исподлобья посмотрела на Циферблат и сказала: «Конечно, Лена, в любую минуту подходи, я все расскажу».
За чаем Циферблат была просто неудержима.
Она рассказывала всем о том, как в ее бытность главным бухгалтером она сражалась с внешними и внутренними врагами… Как все у нее «ходили по струнке». Какой порядок и чистота были в офисе.
«Но я так устала от этого бардака, – неожиданно закончила она тираду, – что с радостью ушла на пенсию!»
В глазах ее стояли слезы. Лицо ее сморщилось, щечки задрожали. И она бы неминуемо разрыдалась, если бы Муза Мордехаевна, приобняв ее за узкие плечики, не сказала бы: «Леночка, дорогая, как я рада, что ты теперь работаешь вместе со мной! Теперь все будет хорошо, все наладится. Правда?!»
Лицо Циферблат сразу воссияло. Она залепетала какие-то неразборчивые слова благодарности своей подруге и повелительнице.
Овечкина закашлялась, чуть не подавившись эклером.
Инцидент был исчерпан.
По вполне понятной причине Циферблат не пользовалась, что называется, народным доверием, общаться с ней никто, разумеется, не стремился.
Но иногда деваться было буквально некуда, особенно когда она сама начинала провоцировать кого-нибудь на откровения для передачи вечером в телефонном разговоре Музе Мордехаевне.
Кроме этого, Лена Циферблат, уже не доверяя своей памяти, всегда записывала в маленькую тетрадочку, что сказали те или иные сотрудники в различных ситуациях, чтобы вечерами качественно наушничать Застенкер.
Про саму Застенкер же она вслух произносила с трепетом, слегка тряся обвисшими щечками: «Подруга моя неугомонная, ведь работает почти сутками, никогда не отдыхает, ни за границей, ни в Москве…». При этом глаза ее буквально фосфорисцировали.
Предлагая сотрудникам высказаться по поводу «своей подруги неугомонной», Циферблат давала им понять, что она не просто так здесь, а чтобы следить за разболтавшимися в отсутствие Застенкер лентяями, даром евшими хлеб ее благородной подруги.
Поскольку никаких других страстей жизнь не подарила Циферблат, она самозабвенно отдалась сплетням и науськиванию Застенкер на сотрудников, потому что главной помехой хорошей работе офиса, по мнению Музы Мордехаевны, была дружба между работниками.
Сотрудники должны ненавидеть друг друга, чтобы ими было легко управлять, – и Циферблат старалась соблюдать этот постулат и делать все возможное, чтобы подчиненные Застенкер ссорились, выясняли отношения и старались выгородить себя за счет другого…
Кроме слежки за сотрудниками, Лена Циферблат по заданию всегда подозрительной к людям Застенкер, постоянно пыталась уличить в краже работников склада, водителей и даже менеджеров.
«Не дам обворовывать мою подругу!» – шипела она при обнаружении малейшего несоответствия данных склада и бухгалтерии, хотя частенько сама делала ошибки при внесении данных из приходных и расходных документов в бухгалтерскую базу, чем потом и объяснялись эти самые несоответствия.
Но мы отвлеклись, дорогой читатель. Вернемся же в кабинет Хвостова.
Итак, Муза Мордехаевна Застенкер вошла, точнее, вплыла в кабинет Хвостова, проплыла черной тучей мимо слегка растерявшегося следователя, обогнула его и спокойно, с достоинством пришвартовалась в свободное большое кресло.
Рыскинг напрягся. За годы работы в прокуратуре он навидался всякого, но такой вот персонаж был у него впервые.
Абсолютное спокойствие и властность Застенкер стали давить и на него, и он сам не понял, как первые слова уже вылетели из него:
«Скажите, Муза Мордехаевна, – вы в курсе, что делал Тимур Иремашвили на вашей фирме при отсутствии ее хозяев?»
Застенкер помолчала, немного покусала свою толстую нижнюю губу, потом посмотрела на Рыскинга невинным взглядом первоклассницы и мило улыбнулась: «Поверите, я и сама не знаю». – И, переведя взгляд на Хвостова, посмотрела так, что у бедолаги выступила испарина на лбу.
«Как это не знаете, – все еще не сдавался следователь, хотя прекрасно понимал, что Застенкер ему «не по зубам». – Ваша фирма должна Иремашвили большую, очень большую сумму денег. Может, он приехал поговорить именно на эту тему?»
«А почему вы меня об этом спрашиваете? – игриво ответила Застенкер. – Я его не приглашала, о встрече с ним не договаривалась… А, кстати, – она посмотрела на следователя прямым долгим взглядом «черной мамбы», – а какова причина его смерти, вы уже установили?»
«Ведется следствие, гражданочка. – Наконец вышел из оцепенения Рыскинг. – И разглашать его тайны я не имею права. Вы лучше скажите, в каких вы были с Иремашвили отношениях?»
Словно услышала нечто необычайно смешное, Муза Мордехаевна беззвучно засмеялась, обнажив довольно длинные и отнюдь не «голливудские» зубы.