Чтение онлайн

25 ноября, понедельник, время 09:55.

Лицей, урок русского языка в ИМ10–2.

Кирилл Карташёв.

— Диктуйте полученные оценки! — русачка вооружается ручкой и нацеливает её на первую фамилию. — Агеев!

Сейчас! Другого момента не будет.

— Погодите, Татьяна Владимировна. У нас есть вопросы.

— Какие ещё «вопросы»? — ручка нацеливается на меня, словно дротик. — Все вопросы потом. Сначала оценки за сочинение.

«Как будто сама не знаешь, какие оценки», — усмехаюсь про себя. Выше четвёрки никогда никому не ставит, ниже мы себе не позволяем. Не глядя может поставить всем унылый в своём однообразии частокол четвёрок.

— Вы обязаны сначала разъяснить каждому из нас допущенные ошибки. В классе почему-то опять нет ни одной пятёрки.

— Карташёв! Ты будешь рассказывать мне про мои обязанности? — голос училки сочится ядовитым сарказмом, как легендарный анчар.

— Правильно будет сказать «о моих обязанностях», а не «про мои обязанности», — если враг подставил бок, только идиот пропустит момент для удара.

Училка сначала белеет от гнева, затем багровеет от негодования. С интересом наблюдаю за ней, как и весь класс. Не вижу — я на первой парте сижу — но чувствую.

Хлоп! Ивлева с силой бьёт ладонью по столу.

— Ты меня учить будешь? Может, на моё место сядешь?

— А где я не прав? — склоняю голову набок, её истерика меня не трогает. — И давайте уже наконец к делу. У меня вопрос: зачем вы мне здесь запятую поставили? На мой взгляд, она лишняя.

— У меня тоже есть лишняя запятая, — раздаётся голос сзади.

— А у меня убрали нужную…

Кто-то ещё выражает недовольное недоумение. Многие.

— Работа над ошибками проводится после выставления оценок! — с ненавистью чеканит Ивлева.

— Но ведь какие-то ошибки могут оказаться ошибочными, — что-то я не то ляпнул, поправляюсь: — То есть ваши исправления могут быть ошибочными. И тогда в классный журнал — государственный документ, между прочим — будут внесены искажённые данные. А это недопустимо, Татьяна Владимировна.

За мной гул одобрения. И на шум я уже не оглядываюсь, давно эту тактику применяем.

— Вы можете пожаловаться на меня в установленном порядке, — шипит Ивлева. — Через своего классного руководителя Олега Филипповича. Мои действия вы обсуждать не будете.

— Ваши действия никто не обсуждает, — Её Высочество права, если настроится на бой, аргументы сами под руку лезут. — Их пока нет. Вот если выставите нам искажённые оценки, тогда у нас появится повод для жалоб. Только Олег Филиппович здесь ни при чём. Жалоба уйдёт директору и в районное управление.

— Я отказываюсь вести у вас урок! — Ивлева захлопывает журнал и вскакивает. — Ваше поведение возмутительно!

— Лёша! — оборачиваюсь к самому ближайшему к входу однокласснику, когда русачка вихрем уносится прочь. — Дуй за директором, живо!

Через десять минут.

Ивлева сидит на своём месте, никак не желая расставаться с поджатыми губами. Директор стоит рядом и обводит нас усталым взглядом:

— Ну и что вы тут устроили? Татьяна Владимировна — замечательный специалист и опытный педагог. Четверть века профессиональной деятельности, что вы хотите? Неужели вы будете утверждать, что она не в состоянии вас ничему научить? Дорогие мои, так нельзя. Неуважение к учителю не входит в число смертных грехов официально, что совершенно напрасно. Страна, где учитель лишён уважения, обречена. На вымирание, на отставание, на деградацию, на вырождение…

Ивлева с каждым словом директора будто наливается бронзой и гранитом. И словно выше становится. Глядит на нас с презрением и негодованием. Хм-м, мне вот интересно, а делом мы займёмся или нет? Ему что, делать нечего, кроме как заливать нам в уши? Вежливо поднимаю руку.

Сначала директор пытается игнорировать. Оборачиваюсь, вздёргиваю бровь, меня понимают. Поднимает руку ещё один, за ним ещё, через несколько секунд все сидят, безмолвно обращаясь к педагогам.

— Ну что ещё? Вы даже слушать меня не хотите? Своего директора? Вот ты, что хотел спросить?

— Извините, Лев Семёныч, — встаёт Рокотов. — У нас один вопрос, но говорить мы поручаем Карташёву.

— Говори, Карташёв, — директор устало переводит на меня глаза.

— Видите ли, Лев Семёныч, я совершенно не понимаю смысла ваших речей. Мы ведь не на торжественном собрании и не на митинге в честь дня учителя. Но это так, к слову. У нас с Татьяной Владимировной возникла проблема. Между собой мы её решить не смогли, позвали вас на помощь. Скажите прямо, вы отказываетесь даже вникать в возникшие разногласия?

— И какие же у вас могут быть разногласия? — директор самим тоном ставит наши претензии в разряд беспочвенных.

— К сожалению, Лев Семёныч, совершенно возмутительная ситуация. Мы обоснованно считаем, что Татьяна Владимировна по неясным мотивам сознательно и систематически занижает нам оценки. И при этом не стесняется идти на прямой подлог. Например, ставит в сочинении запятую там, где ей не место, и засчитывает это за ошибку.

Выслушивает директор меня внимательно и вроде даже с сочувствием. Затем вздыхает:

— И что вы предлагаете, Карташёв?

— Пусть Татьяна Владимировна в каждом сочинении около каждой правки своей рукой напишет обоснование со ссылкой на соответствующее правило русского языка.

— И что дальше? — во взгляде директора нарастает скепсис и насмешка.

— А дальше мы пригласим экспертов по русскому языку, какую-нибудь профессуру из университета, и они внимательно проанализируют учительские правки.

Ивлева при этих словах зеленеет, а насмешка из глаз директора исчезает. Нашу дискуссию обрывает звонок. Время урока не бесконечно.

— Идите на следующий урок, я подумаю, что можно предпринять.

У меня зреет подозрение, что директор технично обвёл нас вокруг пальца. Но я сделал всё так, как инструктировала Её Высочество. В присутствии Ледяной королевы, при взгляде на которую хочется выпрыгнуть из себя.

27 ноября, среда, время 21:15.

Москва, квартира Молчановых.

Сегодня по расписанию тренировка по гимнастике. В такие дни родители меня стараются не трогать. Уроки ведь ещё надо делать. Папочка как-то посмотрел мою тетрадь по алгебре и долго морщил лоб озадаченно. Эльвира даже заглядывать боится.