Это я, смерть
Шрифт:
Папа выкладывал, что мама совсем его забодала. И бодает, и бодает. И все-то ей ни черту кочерыжка, ни в красную армию, и сколько можно ездить на человеке, как будто он осел. А я не осел, распалялся папа, ввинчиваясь своими бешеными зрачками Лесе в глаза. Не осел я! С ребенком я не так, зарабатываю не так. А есть, между прочим, люди, которым во мне – всё так.
Оставьте меня уже в покое, думала Леся. Пожалуйста, отстаньте от меня со своей больной семьей.
И еще оба они ужасно, до дрожи боялись, что Леся принесет им в подоле.
В подоле! Леся так и представляла, как однажды заявляется домой, таща в полах дореволюционного сарафана хорошенького младенца, похожего на Милану. Что ж вы, раз так боитесь, не рассказали мне ничего о том, как предохраняться, думала она, лежа с Сёмычем под одеялом и слушая его добродушные разъяснения на эту весьма для них актуальную тему. И еще думала: нет уж, если что, я своего маленького принесу не вам. Уж точно не вам.
Леся не показала родителям своего Сёмыча. И не рассказала о нем. Зачем? Зато ей никогда не надоедало рассказывать о нем и Зубининой, и своей Клюквиной, и всем-всем – какой он классный, как с ним здорово и как у них все серьезно.
И ей верили. Ей все верили.
Леся стоит на балконе и представляет себе Маху Марицкую. И Сёмыча рядом с ней.
Когда к ней после уроков подошла Маха и, грустно поводя своим носищем, начала пороть всю эту ерунду, Леся хохотала на всю школу. Что ж ты несешь такое, Марунчик, а? Кого тебе уступить – Сёмыча? Это что тебе, последний арбуз в киоске? Вот и нет, это человек, и это мой человек. Нет, я не вцепилась в него, просто он меня любит. Подрастешь – поймешь, короче. А то, что у вас все с ним уже было, – только вот не надо мне тут выдумывать, как всегда.
И Маха отошла, схватившись за пухлые помидорные щеки, и Маха, конечно, ей поверила, и все было хорошо – вот до этого самого Нового года, до еще одного Нового года у Зубининой. До праздника, куда Леся пришла, как и полагается, с Сёмычем, где все было еще круче и веселее, чем год назад, – пока Сёмыч незадолго до боя курантов не отозвал ее в сторонку («Чего, Сёмыч? Чего?»), не обнял за плечи и не зашептал прямо в ухо: слушай, ты же все понимаешь, Леська, мы взрослые люди, мы друзья, она мне нравится, Маха, очень она мне нравится, ну у нас же с тобой все нормально, да? Нормально? И Леся улыбнулась. Нормально, сказала она. И пошла к столу, и что-то пила и ела, и смеялась со всеми, и кричала: «С Новым годом!» А потом, не переставая смеяться, вышла на балкон, и этого никто не заметил.
Лесе шестнадцать, и она стоит на балконе шестнадцатого этажа. Она уже почти убедила себя, что и маме, и папе будет без нее только лучше: у мамы есть Милана, а у папы – его неведомая тварь. Она взялась за шершавые от облезшей краски перила и перекинула через них правую ногу. Теперь надо перекинуть левую, а там уже просто. Только не надо смотреть вниз, и все.
Там, впереди, в черноте вскипает разноцветной пеной очередной салют, и Леся, уставившаяся влево и вбок, видит при свете салюта четкое черное слово: «Приворот».
Она стоит, держась за перила, еще несколько секунд. Потом перекидывает правую ногу обратно и идет прямо на потухшее слово. Слово напечатано на газете, а газета лежит на шатком балконном столике, придавленная банками с медузными солеными патиссонами. Леся поднимает одну из банок, ставит на пол и отрывает от газеты кусок.
«…овидящая Ясмин. Помогу заглянуть в себя, осознать прошлое, спланировать будущее. Устраняю неприятности в семейной жизни, открываю пути к богатству. Отворот, приворот, снятие порч» – говорится на оторванном Лесей куске газеты. И еще телефон и адрес.
Леся стоит на балконе, смотрит на газетный обрывок и начинает наконец плакать. Ну конечно, ерунда. Но попробовать-то можно? А уж если не поможет и это, тогда можно и с балкона. Балкон же никуда не денется, он подождет.
Леся подставляет лицо ледяному ветру нового года, и слезы высыхают. Она скатывает кусок газеты в трубочку. Карманов на ее платье нет, и Леся сует трубочку в лифчик. Уходит с балкона.
Никто не замечает, как она появилась. Все слишком заняты своим новым счастьем. Ни Сёмыча, ни Махи не видно. Леся шагает к столу, берет бокал, с кем-то чокается, с кем-то обнимается.
– А они такие звонят! – перекрикивает гостей раскрашенная, как клоун, Зубинина. – Звонят сюда по телефону! Говорят: со двора видели, какой-то человек с балкона вылезает, с верхних этажей! Не из вашей ли, типа, квартиры? А я им: вы что! У нас тут психов нет! Или есть? Эй, вы все тут?
– Все! – кричат все наперебой. – Есть! Мы все тут психи!
Леся тоже кричит. Все смеются, и Леся смеется тоже.
Арина. Ты уже большая
Она прилегла рядом с Волком и спрашивает: почему у вас такие большие руки?
Это чтобы скорее съесть тебя, дитя мое.
Учиться в школе очень легко. «Жи-ши» пиши с «и», «ча-ща» пиши с «а». От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Дневник наблюдений – сегодня было солнечно. Весь класс читает рассказ из «Книги для чтения» – вслух, каждый по одному предложению; скучновато, но можно незаметно открыть книгу поближе к концу и тихонько читать интересное. Перемена – прыгаем в резиночки. Если не хочется, можно почитать за партой, и никто не скажет тебе, что хватит уже сидеть за книжкой, испортишь глаза. На втором этаже есть коридор, которым мало кто ходит; по нему можно пробежаться, подпрыгивая и стараясь как можно дольше задержаться в воздухе. На лестницах дежурят старшеклассницы и старшеклассники; тех, кто, нарушая правила, не шел по лестнице, а бежал, они заставляют приседать десять раз, но это ничего, потому что потом можно отбежать подальше и громко их дразнить из-за спины, и они ничего не сделают, ведь им надо смотреть за лестницей. Крючки, точки и палочки постепенно становятся красивыми письменными буковками. Аринины тетради проносят по рядам раскрытыми, всем показывают: вот как надо писать. Девочки сидят с мальчиками, а мальчики с девочками, но некоторые девочки сидят с девочками, потому что мальчиков меньше. Арине сначала повезло, ее посадили с девочкой Катей, но потом в класс пришла мама и сказала: Ариша легко простужается, отсадите ее от окна; так Арининым соседом стал толстый неряшливый Бананченко. Но это ничего, потому что сзади сидит смешливая Рита и можно оборачиваться к ней и хихикать вместе, когда учительница отворачивается или выходит из класса.
Арина учится в первом классе, Вова – в последнем. То есть – в последнем для него. В самые старшие классы Вова не пойдет, а пойдет в пэ-тэ-у.
Вова не дежурит на лестницах, не участвует в школьных праздниках, а если встречает Арину в коридоре, то никак не показывает, что знает ее. Можно сказать, что того Вовы, которого Арина знает по их совместной секретной и унизительной диванной возне, в школе вообще нет. Есть какой-то взрослый мальчишка, с которым у нее нет никаких точек пересечения. Она бегает по школе с хохочущими девчонками, он, мрачно ссутулившись, ходит, засунув руки в карманы, в компании двух-трех старших, таких же ссутуленных. Она с гордостью носит октябрятскую звездочку, а он даже и не комсомолец. Она отвечает за классную стенгазету и называется главный редактор, на ее рисунки приходят смотреть старшеклассники – но не Вова.
Они живут как бы в параллельных мирах, и это хорошо. Арина о нем почти и не вспоминает, пока они не видятся у тети Анечки. Да и к тете Анечке она теперь ходит редко – уроков много, и выполнять их надо как следует, потому что отличницей быть очень приятно.
Эта маленькая нежная девочка – славный будет для меня кусочек.
Второй класс. Арину и еще двух девочек уводят с урока в учительскую – фотографироваться для Доски почета. В школьную стенгазету, которой занимаются только старшие, берут Аринины стихи, и вся школа, проходя по коридору первого этажа, ведущего в спортзал, читает: «В черный наш век, в ядерный век береги природу, человек!», и все шепчутся: «Что, сама прямо и написала? Вон та? Которая белобрысая?», и Арина опускает глаза и краснеет от гордости. Вовы же в школе уже нет – он учится в своем загадочном пэ-тэ-у, отчего все в семье как-то резко признали Вову взрослым. К его рыбному запаху теперь постоянно примешивается запах табака – Вова уже не прячется с сигаретой, а открыто курит на кухне. На семейных праздниках ему наливают, как большому.