Чтение онлайн

«Ответственность за взрыв стратегически важного объекта государства Румыния, а конкретно – водокачки, лежит на Гитлере и Чаушеску. Потому что гитлеровские войска при пособничестве румынских фашистов оставили при отступлении на наших землях много необезвреженных снарядов, а Чаушеску, как руководитель страны, виновен, потому что водокачку на румынском берегу Прута установили слишком высокой мощности – она не то что снаряд, полреки могла всосать».

«А мы удивлялись, почему летом русло пересыхало. А это виновата была румынская водокачка», – склочно дописал Чепухня под диктовку Таранды.

Чепухню и Таранду уволили.

Так что к морю они оба все же поехали тем летом. С семьями…

У нас работал столяр. Или плотник. Всегда путаю. Это как моя мама путала. У нее был ученик Леша Столяр, а она его называла Леша Плотник. Или наоборот. Может, он как раз был Плотник и обижался на Столяра. Но он очень любил мою маму – она его научила английскому языку, он совершил преступление, и его посадили. Но он, как знающий английский язык, работал не на общих работах, а в прачечной, в тепле и чистоте. Заодно делал контрольные по всем предметам замначальнику зоны, вечному заочнику. Вот оно как: образование – большая сила. Учите языки!

Так что какая разница, как на самом деле его звали – Плотник или Столяр. Отзывался, кстати, он и на Плотника, и на Столяра.

Это как моя собака Чак. Он отзывается на все, лишь бы это был родной голос его хозяйки: и на «рыжее мурло», и на «дружочек мой родной», и на «волчара поганый». На «идите ужинать!» он бежит бегом, приговаривая: «Мама-мама-мама-мама-мама». Да, мой Чак говорящий. Он говорит около десяти слов, и все эти слова – «мама». А уж если торжественно объявить: «Сэр Чак Гордон Барнс Эсквайр», мой старенький песик, почти слепой и с больными лапами, вдруг надувается, становится раза в три толще и раза в два выше, грудью распахивает дверь туда, откуда его звали, и входит гордо и величаво, как бифитер на ежевечерней церемонии закрытия входа в лондонский Тауэр.

Ну, вернемся к плотникам. Или столярам?

Работал у нас один… мастер. Звали его Рома Адажиу. Такая румынская фамилия. Я еще подумала, вот какая музыкальная фамилия, одну букву поменять – Адажио получается.

Он делал нам лестницу. Золотые руки. Говорит, мол, я вам лестницу – за неделю и пять дней, хотите? А если постараться, так уже и за неделю и четыре дня, хотите?

Прекрасный мастер, руки золотые. Но пел. Он пел. Неделю пел. Неделю и два дня пел. Пролет делал – пел. Площадку между пролетами – пел. Столбики для перил – пел. Перила – пел.

Кто музыку не любит? Я музыку не люблю?

А при чем тут музыка вообще? Может, кто меня не понял, так он, этот то ли столяр, то ли плотник Адажио, был одарен невероятной способностью – у него было абсолютное, слышите, абсолютное отсутствие слуха. И громкий, просто оглушительный голос.

А вы знаете, как любят петь люди, лишенные слуха? Они поют с удовольствием! С наслаждением поют! С упоением и восторгом они поют!!!

Адажио наш пел:

– Ты мне большы ни дзвани и ни трать напрасна врем-мя!

Вот это вот «врем-мя» звучало просто фантастически. «Врем» – он подымал голосом вверх на фа-диез первой октавы, а «-мя» пел уже речитативом, как будто устал петь и решил песню договорить, дорассказать. Недосказанное!!!

А я в лице Адажио встретилась с бедой. Господь одарил меня хорошим слухом. Преподаватели говорили, что абсолютным. То есть играет знакомый пианист Алеша какую-то свою прелестную импровизацию, а я млею, говорю: «Ля-бемоль-мажор моя любимая тональность». Алеша такой воспитанный, прямо на стульчике вертящемся – кувырк! Мол, ну ниче себе – у тебя что, абсолютный слух? Ну это Алеша понимает, да? Что надо с такими людьми внимательно, потому что если чего не так, то режет в ушах, больно голове делается, тошнит. А ко всему, в силу плохого зрения слух мой еще и острый.

Я, когда в университете училась, в школе практику проходила, и вот пишу что-нибудь на доске, а Женька Дячук шепчет на задней парте:

– Вот интересно, она замужем?

Я спокойно, не поворачиваясь, отвечаю:

– Да.

Все:

– Что «да»?

А я:

– Это я Жене Дячуку отвечаю: да.

Женя Дячук до сих пор меня боится, когда встречает, на другую сторону улицы перебегает.

А тут вот плотник. Или столяр. Работает как зверь – пилит, стучит, вырезает, складывает и вопит одну и ту же фразу:

– Ты мне большы ни дзвани-и-и-и и не трать напрасна врем-мя. – Опять пискляво вверху «врем», а «-мя» договорил.

А потом покашляет, покашляет… Ну, думаю, все, устал, помолчит. Ага!

И по новой:

– Ты мне большы не дзвани-и-и-и…

Так целый рабочий день. Он видит, что я не в себе, говорит: мол, а что, хозяйка, ты приболемши? Нет? А что, может, тебе шум мешает печатать на компьютере? Нет? А что? Может, моя мелодия, нет? А то я, когда работаю, очень петь люблю.

Тут вот я киваю жалостно, киваю, да, говорю, мелодия, очень, ну просто сил нет никаких…

И знаете что? Он на следующее утро… Не-е-е-ет, не стал он работать молча – человек так привык, он петь должен. Ему песня строить и жить помогает.

В общем, не отказался он от песни. Он стал ее глушить. Практически наступать ей на горло. Когда ему было совсем невмоготу, он включал циркулярную пилу – где надо и где не надо. И опять пел… И в соревнованиях Ромы Адажиу и циркулярки Рома получил почетное второе место – циркулярка пела гораздо громче! И гораздо нестерпимее.

У меня заныли зубы, ноги стали подкашиваться, уйти было некуда, заглушить участников этого звукового шабаша – Рому и циркулярку – было нечем: дом был совсем новый, и у нас не было еще даже обычного радио.

– Ро-о-о-ома!!! – заорала я, перекрикивая циркулярку. – Нет! Не надо пилу! Лучше пойте сами!

– А-а, понравилось?.. – торжествующе сказал он. И, как будто он Иосиф Кобзон прямо и у него сто тысяч песен про любовь, про Малую Землю, про мир, про парней всей земли, спросил: – А чего петь-то?

– Ну, эту вашу… Где не надо больше звонить.

– А-а-а… Можно. Только я ж все слова не знаю, я могу только мелодию.

– Ой, та ладно, пойте что знаете.

Надо отдать ему должное – интонировал он точь-в-точь как и всю неделю до пилы, ни на четверть тона не уходя вниз или вверх. И знаете, мне как-то сразу полегчало… Соскучилась, наверное…

Оставшиеся несколько дней Рома продолжал петь, но меня это нисколько не раздражало. Иногда я даже ему подвывала, на что Адажио сказал: