Чтение онлайн

Сколько ей лет? Мне сказали, что два года, а может, три-четыре? Когда ее назвали А., я просто остолбенела. Потеряла голову. Меня предупреждали, что таких детей нельзя брать. Но все из-за имени.

Я:

– И что? Вы вот так, не раздумывая, поменяли ей имя? Ведь она уже была названа?

Мать:

– Что ей, мало, что я назвала ее именем моей матери – Роза? Она и этого не заслуживает. Она недостойна его.

Женщина перескакивает на историю своей семьи. У нее есть две сестры, она младшая. Самая трудолюбивая, всегда помогала своей матери. Прекрасно училась. Педагогическое образование... Потом о втором муже (первый пил, бил). У него свои взрослые дети, внуки, «а он сидит, Розе обувь чинит, а она не ценит ничего, тут же рвет. Мне не помогает. Вредная. Как ему надо в туалет – ей надо мыть там ноги. Часами запирается, а у него геморрой».

Она продолжает без остановки дальше, но я вклиниваюсь в одну из маленьких пауз:

– Вы ее назвали Розой, и что, как теперь называть ее? Мать (агрессивно):

– Она – Роза, мы ее называем Розик.

Я:

– Вы ее удочерили, это было ваше желание – иметь дочь. Ваше желание. И что теперь вы хотите?

Мать:

– Я ей не сказала, что не я ее родила. Хотя меня тогда во французском центре [47] предупредили, что так нельзя. Но я, вы сами понимаете, не хотела ей делать больно, она сама меня назвала мамой, но потом ей сказали (здесь я не все поняла – кто, что сказал?).

Я:

– Но что же происходит? Вы говорите ребенку, что она ваша дочь, даете ей новое имя – имя своей матери, а теперь хотите и готовы от нее отказаться. Так бывает? А девочка готова к этому, она этого хочет? (Я чувствую, что не могу называть ее новым именем, и что во мне растет агрессия.)

Мать:

– Я ее уже однажды отдала в «Затик», [48] но она прибежала обратно.

Я:

– Это вам ни о чем не говорит?

Мать:

– Ачто мне делать? Она меня изводит. Не дает ни спокойно жить, ни даже есть. В любую секунду может устроить скандал, прошлый раз весь день ее уговаривали подмести квартиру, так она подмела и назло выкинула мусор за диван. Пошла на рисование, она хорошо рисует, там всем мешает, учительница отказывается терпеть ее в классе. Теперь поет, ходит в хор, и там кого-то ударила.

Я:

– Но ведь дети иногда наговаривают.

Мать:

– Да, может быть, но она даже толком ни говорить, ни слушать не умеет. (Тут я заметила, что женщина ни разу не назвала дочь по имени; мое раздражение нарастает, я старательно сдерживаю себя.)

Я:

– Но это, возможно, потому, что дочь лишена слова? Мать (словно не слышит меня, а девочка продолжает рисовать):

– Я ее водила к невропатологу, когда только ее взяла. Меня врач предупредил, что она может быть ненормальной, документы пропали, что неизвестно, кто ее мать. И недавно я ее показала врачу, психиатру. Он назначил ноотропил. ЭЭГ показала, что она отстает в развитии. Врач направил к вам. Вы мне скажите, она нормальная или нет? Зачем мне с ней мучиться, если с ней ничего невозможно сделать? Если она не будет заботиться обо мне в старости? А мой муж? Ему 70 лет. Он уже устал.

Я:

– Чего вы ждете от меня? Ведь это тот вопрос, который вы должны задать своей дочери!

Обращаюсь к девочке, продолжающей рисовать:

– Может, вам действительно лучше жить раздельно. Ты будешь жить в доме детей, она ведь останется твоей мамой. Вы можете видеться, ходить друг к другу в гости. И вам обеим может быть хорошо. Или, может, после этого вы обе поймете, что вам лучше жить вместе. Но жить так, чтобы было хорошо, приятно всем членам семьи (обращаюсь к матери, смотря ей прямо в глаза), и не предавать друг друга. Вашу дочь уже предали. Вы хотите это повторить, не слишком ли много?

Женщина замолчала внезапно.

– Я не могу начать работу с вашей дочерью, – продолжила я, воспользовавшись паузой, – если она не захочет сама во всем разобраться. Без этого ее желания ничего не получится. Пусть подумает.

Далее я объясняю классические условия контракта и обращаюсь к девочке:

– Если решишь – позвони, но тогда, когда будешь готова платить сама. То, что мне заплатит мама, тебя не касается. Сама ты будешь платить деньгами, которые сделаешь сама, будешь платить одну и ту же сумму.

Роза:

– Долларами?

Я:

– Можешь рисовать в любой валюте.

Пока я смотрю ее рисунки, она мне быстро сообщает:

– Я уже решила, буду ходить.

Мы прощаемся, я их проводила, но девочка вернулась в кабинет, пока мне мать что-то говорила у выхода. Прощаясь со мной, она произнесла:

– Я вам уже заплатила $100000.

Мать (тут же):

– Тоже мне, как будто у тебя есть деньги?

Я:

– Вы сомневаетесь, что Роза может заплатить? У нее очень большое сердце и огромное желание.

Вернувшись в кабинет, я обнаружила, что в правом углу первого рисунка Роза пририсовала – видимо, для этого она и вернулась в кабинет – $1000000 (см. рис. 6).

Слегка кривляется, жеманничает. Просит, чтобы ей задавали вопросы. Пытается обольстить своим умом, слегка «задирает» интонациями превосходства. Хочет быть зоологом. Любит детей. Имеет много игрушек. В ответах осторожна, отвечает уверенно, опасные, на ее взгляд, вопросы оставляет без ответа или говорит: «Это секрет».

Роза:

– Не люблю говорить о себе.

Я:

– Ты уже знаешь, что тебя родила другая мама. Так иногда бывает, что одна мама, которая тебя носит в животе и рожает, понимает, что не может воспитать свое дитя и доверяет своего ребенка миру, другим людям. Чтобы он был счастлив. Так, наверное, было с тобой. Но она захотела и сумела дать тебе жизнь, а ты что думаешь?

Роза молчит, отводит взгляд. После небольшой паузы:

– Зачем она мне (пауза)? Хотя, если она богата, можно познакомиться. Можно!

Далее она переводит тему на видеофильмы, мультики.

Роза спокойно и уверенно говорит о настоящем, плохо ориентируется в будущем. Заметно колебание в половой идентификации.

Оплатила $5500 + 1000 в драмах (см. рис. 7).

Хозяйка сеанса – она; так и сказала:

– Сегодня я буду задавать вопросы. Хочу научиться, как вы, задавать вопросы.

Спрашивает настойчиво, хочет знать все обо мне – детство, родители, образование. Например: «А в детстве вы любили читать?»