В девственный этот край далеко углубился с отрядом Трапперов и зверобоев возлюбленный Эванджелины.Много недель Базиль и девушка с проводникамиШли по его летучим следам с неизменным упорством. Часто мерещилось им, что вдали над равниною вьетсяВ утреннем воздухе дым над привалом его; но под вечер,К месту тому подойдя, лишь кучу золы находили.Духом они истомились и телом устали; но так жеВдаль их надежда звала, как волшебная фата-моргана,Что отступает и дразнит блеском своим недоступным.Как-то сидели они у костра, и из мрака ночногоМолча приблизилась к ним индианка из племени Шони. Скорбь наложила печать на лицо ее — скорбь и терпенье;В отчий вигвам одна возвращалась она из опасных Дальних краев, где охотится племя свирепых команчей:Там был убит ее муж, молодой следопыт из Канады. Путники приняли бедную женщину с жарким участьемИ, у огня своего усадив, разделили с ней ужин:Мясо бизона и лося, печенное прямо на углях.Но, когда ужин был съеден, когда мужчин, утомленныхТрудным дневным переходом и долгой погоней за дичью,Сон сморил и они улеглись под свои одеялаВозле костра, освещавшего слабо их смуглые лица, —Женщина, сев у палатки, поведала ЭванджелинеГолосом низким и мягким, с певучим индейским акцентом,Повесть о жизни своей, о любви с ее счастьем и горем. Плакала Эванджелина, поняв, что раскрылось пред нею Женское сердце, познавшее также любовь и разлуку.И состраданьем горячим исполнясь и страстно желаяДушу излить наконец перед родственной доброй душою,В свой черед рассказала она о своих злоключеньях.Молча внимала ей Шони; когда же рассказ был окончен,Долго молчала еще, словно в. страхе застыв, а очнувшись, Пересказала индейскую сказку о юноше снежном.Юноша этот, по имени Мовис, взял девушку в жены.Но на другое же утро вышел один из вигвама,Прочь зашагал и пропал, растворился средь солнечной чащи;Вслед побежала жена, — но Мовис исчез безвозвратно.Тем же певучим и низким голосом, словно колдуя,О Лилино нежнолицей поведала женщина Шони.Девушка эта влюбилась в призрак, ночами шептавший Клятвы любовные ей и признанья сквозь щели вигвама;В лес он увлек ее пышным убором из перьев зеленых,Так и пропала она и назад никогда не вернулась.Молча слушала Эванджелина: ее захватилаСтранная прелесть легенд; и пустынная дикая местностьЕй представлялась волшебной, а смуглая гостья — колдуньей. Медленно вышла луна из-за горных вершин, озаряяМаленький лагерь, лучами касаясь темнеющих листьев,Дебри бескрайних лесов наполняя таинственным светом. Неподалеку ручей мелодично журчал, и шепталисьВетви, покачиваясь в вышине и чуть слышно вздыхая. Эванджелина, в чьем сердце любовь безраздельно царила,Вдруг ощутила страх безотчетный, — он в душу прокрался Скользкой, холодной змеей, вползающей в ласточкин домик.То был не просто испуг: ей казалось, что в воздухе ночиВеет холодным дыханием потустороннего мира,Что и она, как та девушка в сказке, преследует призрак...С этим она и уснула, во сне же все страхи исчезли.Утром, когда они, снявшись с ночлега, пустились в дорогу, Женщина Шони сказала: «Неподалеку отсюда,В горной долине живет вождь миссии, Черная Ряса.Учит он здешний народ, говоря про Христа и Марию;Люди смеются и плачут, слушая эти рассказы».Тут, повинуясь наитью, воскликнула Эванджелина:«Едемте в миссию, там ожидают нас добрые вести!»Сразу они повернули коней и еще до закатаШум голосов впереди за холмом услыхали — и вскореВозле реки, среди луга, шатры христиан увидали,Маленькое поселенье миссии иезуитской.Под исполинским развесистым дубом индейцы и вождь их,Черная Ряса, молились усердно. Спаситель с распятья,К дубу прибитого, из-под нависшей лозы винограднойС мукой глядел на толпу стоящих внизу на коленях.Это была их сельская церковь. Сквозь редкую кровлю Переплетенных ветвей поднимались напевы молитвы, Смешиваясь по пути с шептаньем и вздохами листьев.Путники, молча приблизясь, колени свои преклонили На травянистом полу и вторили тихо вечерне.Службу закончив и благословенья кругом рассыпаяНеутомимой рукой, как сеятель злаков средь пашни,Честный служитель божий приблизился и обратилсяК ним с приветом; когда же услышал знакомые звукиРечи родной на чужбине, радостно заулыбалсяИ пригласил незнакомцев к себе. На циновках и шкурахГости расселись в просторном вигваме, отведали свежихЖелтых лепешек маисовых, чистой водой запивая.Выслушав их рассказ, священник торжественно молвил:«Шесть еще дней не прошло, как, на этой самой циновкеСидя возле меня, Габриэль поведал мне ту же. Грустную повесть; потом он встал и отправился дальше».Полон участья был голос монаха, но каждое словоПадало на сердце Эванджелины, как ранней зимоюСнежные хлопья ложатся на опустевшие гнезда.«К северу двинулся он, — добавил монах, — но вернетсяОсенью, по окончанью охоты, к нам в миссию снова».Тихо, смиренно тогда промолвила Эванджелина:«Ради печали моей — позвольте мне с вами остаться».Это решение всем показалось разумным; и утром,Сев на коней, повернули домой Базиль с остальными,Эванджелина же в миссии ждать Габриэля осталась.Медленно, медленно, медленно дни потянулись за днямиИ за неделями месяцы... Вот уж побеги маисаИз чуть заметных ростков превратились в могучие стебли, Над головою шумящие; и между сомкнутых листьевЗрела пожива для белок и корм для ворон черноризых.Вот уже девушки листья сорвали со спелых початков;Щеки алели у тех, кому красный початок попался:Красный сулил жениха, а кривой называли «воришкой».Но и красный початок не мог возвратить Габриэля.«Веруй, терпи и надейся! —священник твердил. — И молитвыНаши услышит господь! Взгляни вот на это растенье;Нежные листья его протянуты прямо на север,Этот невзрачный и хрупкий цветок по прозванию компасСоздан господней рукой, чтобы путник не мог заблудитьсяВ диком безлюдном краю, в бескрайней как море пустыне.Вера — цветок путеводный в душе человека, где страстиЯрче цветут, чем она, и пышнее и благоуханней;Но аромат их тлетворен, и вид их ведет к заблужденью.Вера одна указует нам путь и венки нам готовитИз золотых асфоделей, покрытых росою забвенья».Осень прошла, наступила зима, — Габриэль не вернулся; Вновь распустились бутоны весны, и в лесах прозвучалаНежная песня малиновки, — но Габриэль не вернулся.Только с горячим дыханием лета слух к ним донесся —Сладостней птичьего пения и ароматов медвяных, —Слух, что в лесах на востоке, севернее Мичигана,В хижине возле реки Сагино Габриэль поселился.С миссией девушка грустно простилась и в путь поспешилаС шедшей к озерам Святого Лаврентия группой индейцев.Но когда наконец после долгой опасной дорогиВ дебрях лесных отыскала она тот охотничий домикВозле реки Сагино, — был он пуст и полуразрушен!Долго, печально тянулись годы; и в разное время,В разных местах молодую скиталицу люди встречали.То средь больничных палаток моравских миссионеров,То у солдатских костров, на полях отгремевших сражений,То в одиноких селеньях, то в городах многолюдных, —Тихо, как призрак, она появлялась и вновь исчезала.Юной красавицей, полной надежд, она вышла в дорогу;В горьком и тщетном пути постарела она и поблекла.Каждый год уносил красоты ее прежней частицу,С каждым годом все глубже делалась пропасть унынья.В темных ее волосах седина надо лбом засверкала — Отсветом жизни иной, показавшейся над горизонтом Существованья земного, как проблеск зари на востоке.
V
В той благодатной стране, где струится поток Делавэра.Там, где лесные поляны помнят апостола Пенна,На берегах живописных лежит им основанный город.Воздух там благоуханен, и персики зреют повсюду;Улицы эхом зеленым доносят названья деревьев, —Что, безусловно, пришлось бы по вкусу местным дриадам,К этому берегу и принесло по бушующим волнамЭванджелину, изгнанницу, в поисках дома и крова.Здесь, растерявший за годы мытарств и детей и внуков,Умер старый Рене Леблан, почти одинокий.Что-то по крайней мере здесь было не чуждое сердцу,Что-то ей давнее чудилось в дружеском облике улиц.Квакерское обращенье на «ты» неосознанно льстилоСлуху ее и Акадию милую напоминало, —Край, где все люди были друг другу как братья и сестры.Вот почему, после долгих, напрасных надежд и исканийВ этой юдоли, — как листья лицом обращаются к солнцу,К этой стране обратились мысли ее и стремленья.Будто промозглый туман, с утра закрывавший вершину,Вдруг унесло — и внизу открылся пейзаж лучезарныйС яркими лентами рек, долинами и городами, —Так пелена с ее глаз упала и, словно с вершины,Мир увидала она в сиянье любви и пред неюПройденный путь предстал прямою и ровной стезею.Нет, Габриэля она не забыла, он жил в ее сердце,В облике прежнем своем, молодом и прекрасном,Даже прекрасней, чем прежде, в немом отчужденье разлуки.В мысли ее о любимом время вторгаться не смело,Годы власти над ним не имели; он не изменился,Как не дано измениться тем, кто ушел или умер. Самоотверженность, долг и кроткое к ближним участье — Этому жизнь научила ее в испытаниях тяжких.Нежность ее не рассеялась, но, как пахучий кустарник,Свой аромат расточая, убыли не претерпела.Лишь одного она в жизни отныне ждала и желала:Всею душою отдаться святому призванью Христову.Так она стала сестрой милосердья, трудясь неустанноСредь городской бедноты, в переполненных нищих трущобах,Там, где нужда и отчаянье жили, скрываясь от света,Где презираемы всеми ютились болезни и горе.Часто средь ночи, когда весь мир засыпал и лишь сторож,Между домами бродя, монотонно бубнил: «Все спокойно!» —Он замечал ее свечку в каком-то окне одиноком.Часто на ранней заре, когда огородник немецкийЧерез предместье тащился кряхтя на базар с овощами,Видел он это лицо, изнуренное бденьем полночным.Но однажды пришла эпидемия в город; а прежде Знаменья были: явились откуда-то вяхирей стаи, Заполонившие небо с криком и трепетом крыльев.И как сентябрьский прилив океанской водой затопляетСветлую речку, пока она не разольется по лугу, —Так и Смерть, берега свои перехлестнув, затопилаЖизни светлый поток и смешала с соленою влагой.Всех без разбору карал нагрянувший в город губитель,Злато его не прельщало, не трогали прелесть и юность.Горше других было нищим, беспомощным и одиноким,Им, что брели умирать в Дом призренья, в приют бесприютныхВ те времена он стоял на окраине города, в роще, —Нынче же город его обступил, но средь шума и блескаВид его скромный, дощатый забор и калитка, как прежде, Напоминают реченье Спасителя: «Нищие — с вами».Дом этот ночью и днем посещала сестра милосердья,И умирающим людям вдруг начинало казаться,Будто чело ее обведено полукругом лучистым,Чудным небесным сияньем, как у святых на картинахИли как свет отдаленного города ясною ночью.И представлялось им: это светильники ярко сияютВ Граде господнем, куда вознесутся их кроткие души.Так и в то утро воскресное, тихо пройдя по безлюдным Улицам, Эванджелина вступила во двор богадельни.В теплом воздухе благоухали цветы вдоль дорожек;И, задержавшись, она набрала самых ярких и пышных,Чтоб аромат их и вид обреченным доставили радость.По коридорам прохладным, по лестницам шла она молча;Звон колокольни как раз доносился от церкви Христовой;И мелодичное пение вдруг раздалось над лугами —Это шведы запели псалмы в своей церкви в Вайкеко. Благословенный покой в этот миг снизошел в ее душу,Словно ей кто-то шепнул: «Завершились твои испытанья», —И с просветлевшим лицом вошла она в дверь лазарета.Там средь расставленных коек бесшумно сновали сиделки,Смачивая пересохшие рты, облегчая горячку,Мертвым глаза закрывая в молчании и простынямиИх с головой одевая, лежащих как холмики снега.Многие из больных, Эванджелину завидев,Приподнимались с усильем, глазами ее провожая, —Так заключенный в темнице следит за солнечным бликом.Взглядом окинув палату, она увидала, что за ночьСмерть прикоснулась ко многим сердцам, исцелив их навеки.Несколько лиц, что успели запомниться, — нынче исчезли;Чьи-то места пустовали, на чьих-то лежали другие.Вдруг, пораженная словно видением страшным,Остановилась она, приоткрыв побелевшие губы;Дрожь пробежала по телу, и на пол из рук ослабевшихВыпал букет, и померкло сияние дня пред глазами.Громкий вырвался крик из груди ее, — так что больныеВздрогнули и приподняли головы с жестких подушек.Бледный старик перед нею лежал; поседелые прядиВпалые щеки его обрамляли. Но в эту минутуВ ласковом утреннем свете черты его преобразились,Стали ясней и моложе, такими, как были когда-то;Часто меняется так выраженье лица перед смертью.Алым, горячим огнем цвела на губах лихорадка, —Словно жизнь, как библейский еврей, покропила у входаКровью, чтоб ангелы смерти жилище ее миновали.Тихо, недвижно лежал он, и дух его опустошенныйПадал, казалось, в холодную бездну забвенья и смерти,Глубже и глубже — в бездонную, темную, жуткую пропасть.Вдруг в этой мгле до него докатился умноженный эхомГорький, мучительный крик, и потом, в наступившем затишье,Будто бы ангельский голос послышался, шепчущий нежно:«О Габриэль! Мой любимый!» — и смолк, тишиной поглощенный.Тут в забытьи он увидел родительский дом и долиныМилой Акадии: травы зеленые, реки лесные,Фермы, холмы и прохладные рощи; и между деревьевСветлым виденьем возникла юная Эванджелина.Слезы ему подступили к глазам, и виденье исчезло;Медленно веки раскрылись, и вот наяву он увиделЭванджелину, стоящую возле него на коленях.Тщетно он попытался произнести ее имя —Только уста пересохшие пошевелились беззвучно.Он приподняться хотел; но она с поцелуем печальнымГолову эту родную на грудь к себе положила.И, просияв благодарно, глаза его тихо погасли, —Словно задуло светильник ворвавшимся в комнату ветром.