Все миновало теперь: надежда, печаль и тревога,Жгучая жажда души и долгая казнь ожиданья,И безутешная боль, и терпеливая мука.К сердцу прижала она своего бездыханного другаИ прошептала, склонясь: «Благодарю тебя, отче!»Темен по-прежнему девственный лес; но далёко отсюдаСпят в безымянных могилах влюбленные рядом друг с другом.На католическом кладбище, скрытом глухою стеноюОт городской суеты, — лежат они, всеми забыты.Жизнь рядом с ними проносит, как шумный прилив океанский, Тысячи страстных сердец — там, где застыли сердца их,Тысячи пылких умов — там, где умолкли их мысли,Тысячи рук трудовых — там, где их труд завершился,Тысячи ног усталых — там, где закончился путь их!Темен по-прежнему девственный лес; но в краю, где стоит он. Люди иные живут, с иным языком и укладом.Лишь на туманном прибрежье Атлантики вечно шумящей Горстка акадцев осталась с тех пор, как отцы их вернулисьПосле скитаний на родину, чтоб умереть в ее лоне.Там в рыбацких домишках по-прежнему вертятся прялки,Девушки ходят в нормандских чепцах и передниках пышных,И у огня вечерами историю ЭванджелиныСлушают молча, — а рядом грохочет прибой океана,Низким, горестным гулом вторя стенанию леса.