Евангелие – атеисту
Шрифт:
«А мне не хотелось на Новую землю. Химик, ротный лейтенант, нашептал некоторым из нас об испытаниях водородных бомб в тех краях, и о радиации…Будь я среди беглецов, стал бы, пожалуй, настоящим дезертиром. Сообразил бы как уйти насовсем за рубеж, в одиночку, конечно, без этих телят…»
«Дальше пропусти, говори об интересующем Меня!»
Зашли мы вчетвером к командиру. Без лишних слов нам приказали раздеться и сдать ротному старшине форму, одеться в солдатскую зелёную рабочую одежду, которую принёс батарейный старшина в том мешке из наматрасника. Взял он четыре папочки-скоросшивателя и скомандовал нам» «На выход!». Повёл он нас строем в казарму зенитчиков.. Мы даже ни с кем не попрощались. Вещички наши личные через час принёс ротный старшина, и мы получили их от нового своего властителя, батарейного старшины. Нас сразу отвели в рабочую комнату замполита, где за столом сидел капитан- лейтенант (чисто флотский по форме одежды и званию) – нога на ногу. Мы притулились у уголке. Туда нас отправил ужасный майор, комбат, наводивший священный страх на всех в учебке. Нас рассадили на стулья у стенки перед лицом замполита. Старшина кратко доложил о нас и положил на стол папочки, вышел, прикрыв плотно дверь. Молчали, шелестели листочки наших личных дел, прочитываемых по очереди офицерами. Заговорил замполит, красивый утончённый красотой,. Голос у него был скрипучим, резким, брезгливым:
–Галкин Николай Николаевич!
Названный легко встал, вытянулся по стойке «смирно». Был он крепеньким, коренастым парнишкой, плечистый, длиннорукий и мускулистый с простым, ясным, открытым русским лицом с карими глазами. Он был очень силён. Во время чистки картошки в наряде на камбузе, он легко давил в кулаке не только картофелины, он в мелкую кашицу раздавливал морковку!
–Садитесь, матрос. Так, образование всего 7 классов…слабенько О! Шестой разряд токаря расточника имеешь?! Это ведь почти мастер! Семейное положение…женат?!
Галкин заулыбался и кивнул:
–Ребёночка ждём скоро…
Повисло молчание, прерванное комбатом:
–Это меняет дело. Не обратил внимания, когда отбирал. Виноват!
Встал командир, посмотрел и пощупал руки матроса и сказал:
–Пишите, замполит – в расчёт первой батареи, помощником заряжающего!
–Должен сказать, Господин, что работёнка эта, заряжающего стомиллиметровую зенитку – это каторга! Но скоро я увидел, как Николай играючи обращается с двухпудовиками масляных снарядов, неутомимо, сосредоточенно, чётко! Через год он был послан на флотские стрельбы-соревнования. Вернулся победителем со званием «Лучший заряжающий соединения» и стал старшим матросом. Получил благодарность и десять суток отпуска на родину, не считая времени на дорогу, и поехал к жене и, родившемуся к тому сроку, сыну, к родителям, которых обожал! А ещё через год он стал помощником командира взвода и получил второй отпуск.
–Ты, раб, завидовал ему?
–Да, Господин, но твёрдо знал, что такой путь труда – не для меня. Кривыми были мои тропинки…
–Он чуждался тебя?
–Пожалуй, нет. Он относился ко всем, кто были слабее его – с сочувственной жалостью, совершенно необидной, так как он был добр по натуре.
– Борман или Ворман?!– выкрикнул-вскипел замполит, как-то растерянно даже, со взвизгом. Не чётко написано…
Ефим медленно, корпусом, склонился к коленям, и распрямился неспешно. Был он человек сугубо штатский. Форма – вся в морщинах и складках, весела на нём. Одно плечо было ниже другого, длинные пальцы узких кистей лениво сжимались –разжимались. На лице было некое брезгливое выражение, похожее на то, что мне приходилось наблюдать в детстве, в Фергане и по пути к ней, а похоже – в зоопарке, на лицах верблюдов, язык не поворачивается, назвать их «мордами»! Глаза Ефима, жёлтые, обычно скорбные, сейчас были ироничными:
– Можно и вор вам… – чётко, но лениво произнёс Ефим. Но правильно пишется «Борман», с одним «р» – и сел.
–Встать! – рявкнул каплей – Издеваться!?
Ефим, так же неспешно, поднялся, молча пожал плечами. Дрожащим от бешенства голосом замполит сказал:
–Ефим Самуилович?
Ефим кивнул. Комбат глядел на него с прищуром, в глазах было скрываемое веселье, которое он хотел скрыть от замполита, но показать и Ефиму, и нам троим.
Коля не обращал внимания, на не касавшееся его происходящее, думая о своём. Юрка моргнул голубыми глазищами на бледном до синевы, плаксивом, большеротом лице. Слушал он не без заинтересованности. Я весь подобрался, сжался, ловил каждое слово, следил за мимикой лиц, выражением глаз. То был цирк – салага и всемогущий замполит, которому не то что сказать что-то не так, посмотреть не так – нельзя было.
– Образование средне-техническое…прекрасно…мастер термического цеха…К печи что ли его приставить? Но какой из него кок? Неряшлив, медлителен., ленив, судя по виду…
Ефим молча кивал на каждое слово замполита, а взгляд его стал излучать неустрашимую силу. Тут вмешался командир, обращаясь к замполиту:
–Аврамов! Я его отобрал для службы ПФС, лично обучу и два года буду абсолютно спокоен – грамма не позволит уворовать!
Замполит как-то угас, но злость ещё душила его, и он попытался ещё куснуть противника:
– Борман…национальность?
–Москвич, товарищ капитан-лейтенант! – Чётко отрапортовал Ефим.
Замполит начал приподниматься со стула, сипя:
–Издеваетесь, мтрос?
–Считаю, что Вы надо мной издеваетесь, товарищ капитан-лейтенант. Перед вами анкета, в которой всё про меня написано и фамилия чётко напечатана, и национальность – еврей. Подтверждаю, что я не немец, не калмык, и не чукча, а русский еврей, родившийся в Москве.
–Гордитесь?
–Горжусь, есть чем гордиться.
Махнув рукой, замполит продолжил работу:
–Шмуль Юрий Моисеевич
Юра неловко встал. Был он ужасно нескладным. Отвечал тихим голосом, чётко выговаривая каждый слог.
–Национальность…русский?! Быть такого не может! Что скажите, Шмуль?!
–Так в свидетельстве с рождения было написано, так и в паспорте значится.
Шмуль – ладно, но Моисеевич?!
–Оставь, запалит, всё бывает… – Вмешался командир., – Ты сам Аврамов…А парнишка хороший, робкий только, ничего, окрепнет, возмужает… Смотри, два курса московского физтеха! Чтобы поступить и продержаться, нужны способности и трудолюбие! А он ведь не бросил институт, а его призвали. У меня он через полтора года будет первоклассным специалистом!, лучшим оператором СОН, помощником приборного радиотехнического завода будет.
Закончив со Шмулем, замполит закурил и начал читать мою анкету. Тягучим вяловатым взглядом посмотрел мне в глаза, давая мне понять, что удивлён, что я не отвожу взгляд.
–Так, призван на год позже. Почему? Понятно, учился, но не доучился… Родился в Архангельске? Не москвич?
При первом же вопросе я распрямился как пружина, вытянулся по стойке, радуясь, что смотрюсь по строевому, подтянуто и опрятно. На последний вопрос ответил чётко:
–Не москвич по рождению, но призван из Москвы. Родился в Архангельске. С семьёй жил в Перми, Вологде, Самаре, Ростоке-на-Дону, а в эвакуации – в Фергане и Шадринске.
– Не Пермь и Самара, матрос, а?
–Города Молотов и Куйбышев, товарищ капитан-лейтенант!
–Теперь правильно…так… Одесское высшее мореходное училище, курсант, электромеханический факультет… Отчислен по собственному желанию? Ответьте искренне, самоволки были? Сколько?
–Зафиксированных две, товарищ капитан-лейтенант!
Он удивлённо поднял брови., но я продолжал:
–Длительность каждой по 45 суток…
–Сколько?! – Подпрыгнул замполит, а командир радостно улыбался и крутил лысой головой, щуря глаза.
–Две самоволки по 45 дней, за которые и был списан в числе группы, нарушивших дисциплину во время плавпрактики на судне Поти. Мы в горы ушли и пешком добирались. Хотели дойти через Кавказ и Крым до Одессы и превзойти подвиг Бендера и его сподвижника Воробьянинова. Не превзошли. В Керчи были отловлены и с позором были доставлены в экипаж родной мореходки. Но нас простили почему-то. Наказан был, без лишней строгости, только руководитель практики, который без ведома капитана выставил нас с вещичками на причал, превысив свои полномочия. Относительно второго случая – решил бросить мореходку, подал соответствующий рапорт. Командование медлило, тянуло… С учётом того, что пагонами мы не были отягощены – присягу с посвящением в мичманы дают пятикурсники, а лейтенантские пагоны запаса полагались лишь на шестом году, не счёл я преступным провести время ожидания не в опостылевшем экипаже, а в частных домиках в окрестностях Одессы, можно сказать, области с подругой и собутыльниками. Но пил я немного.