Евангелие – атеисту
Шрифт:
Мог бы я всего этого и не говорить, но мне весело, отчаянно. Не хотелось победы меньшей, чем у Бормана. Но не получилось. Смял меня замполит, неплохой психолог…
–Начинаю понимать – сказал он, вчитываясь в анкету. – Так, отец начальник ГУУЗиК Минморфлота…член…так-с…завпарткабинетом ГЭС-I… Скажите, матрос, что сей ГУУЗиК означает?
–Главное управление учебных заведений и кадров.
–А что есть ГЭС –I?
–Электростанция в Москве, которая в Кремль ток даёт!
–Да-а, с ы н о к…– Добреньким скрипом втоптал меня в доски казарменного пола под ногами замполит, но снова, в который раз, встрял спаситель-командир:
–Электромеханический факультет, три семестра, плав практика, слесарь-сборщик моторов на автозаводе! Пиши, замполит :оператор ПУАЗО в ПРТВ. Прекрасный будет приборист, а там погляжу.
Замполит заспорил:
–Анархиста неприкрытого берём, командир, да ещё куда! На станцию орудийной наводки, под сердце батареи!
–Ну, что ты! Какой же он анархист? Комсорг учебного отряда, а какой перед присягой концертик из ничего соорудил?! Маяковского импровизировал – слёзы из глаз текли. Помнишь? Мы же с тобой рядом стояли, видели, что слёзы в его глазах стояли настоящие! А сценка «Против хулигана»? Какие чудеса гибкости показал – каучук! Мостики, фляки, сальто, хождение на руках вокруг сцены? А пародия на строевую песню? Сам ведь всё сочинил! Мы же все ухохатывались… Берём?
–Бери, командир, да не замарайся… Чую – г….цом попахивает!
–Читал я в анкете его автобиографию, собственноручно написанную. Восхитился – каждое слово к месту и искренне, без оправданий. Поразил меня его почерк, словно я сам писал…Но мне такой текстик не сплести бы… Беру – и точка!
Командир встал, распахнул дверь в казарму, гаркнул:
–Батарея! Готовность номер один! – И мгновенно затопали сотни ног. Всё задвигалось, побежало на выход, на сопку, к боевым постам и расчётам! Обращаясь к каплею, капитан сказал:
–Товарищ капитан-лейтенант! Замените меня наверху! Час боевой учебной стрельбы. Я подбегу через четверть часа. – И побежал замполит, отмахнув ладонью «честь», как положено, выполнять приказ начальника.
Мы четверо топтались перед командиром, и были уже все влюблены в него, не жалели об учебке и не желали других мест службы… Ну, а замполита, думалось, стерпим как-нибудь, притрёмся! Было у меня предчувствие, что не долго этот замполит тут будет, и прав оказался. Больше мы не «беседовали» с ним. Уехал с женой и дочкой в отпуск и не вернёлся больше. Перевели в плавсостав флота. На его место приехал из Серероморска капитан Любенко, разжалованный аж из подполковников. Имел он прежде кресло в Политуправлении СФ. Был он гитарист, балалаечник, певун народных песен – душа нараспашку! Бывало, мы с ним выпивали с его холодном финском домике над ручьём… Ночи проводили в разговорах… Я пил совсем мало, а он по чёрному, плакал и клял несправедливость судьбы…
– О нём не надо, Борух! Меня интересует песня, что ты сочинил. Изобрази.
Я поднялся на ноги, одёрнул брюки, принял «строевой» вид.
–Концерт придумал и поставил не я, Господин, а Борька Дрезинер, но он не хотел авторства своего открывать, предпочитал быть за моей спиной. На концерте он только песню спел Ив Монтана, хорошо спел, красиво. В сценке с хулиганом я играл со Сливковым. Он изображал пьяного амбала, пытался сбить меня, а я акробатическими прыжками и прогибами уклонялся, все смеялись… После этого он стал старшину изображать, тоже всем смешно показалось. А ко мне присоединился Дрезинер. Был он двухметровый тощий парнишка. Сперва он был избран комсоргом, а я его замом, а через неделю, я занял его место. .. На сцену поднимались и другие ребята, способные попеть и покривляться, становились «кавалерийским строем» По команде: «Запевай!» – топтались на месте, высоко задирая колени, что вызывало смех, и пели. Текст я сочинил на известный мотивчик пионерской песни «До чего же хорошо кругом!», и здесь я рявкал, изображая старшину: «Кругом!», а потом пел дальше жалобным «козлетоном»: «Мы над Озерком идём, и дорога растакая, наши ноги заплетает, но ногами мы идём, до чего же хорошо…» И опять рявкал: «Кругом!»
Я с удовольствием отметил, что Иисус смеётся и подумал, что он «видит» всю нашу группу «артистов» через меня. Я закончил петь и сел по-узбекски. Смех прекратился и мягко прозвучало:
–Доешь, Борух, всё что осталось и допей.
Я поспешил выполнить сказанное: жевал, грыз, пил, глотал…и торопливо досказывал, чувствуя, что время разговора проходит, что будет «смена декораций»…
–Изумительный человек был наш комбат! Напрасно мы трепетали при его появлении, тогда, в учебке, наблюдая, как подчинённые его волоком извлекают из залива из плотов лесовозов сырые брёвна, распиливают их на чурки, колют на полешки, складывают вокруг казармы и вдоль дороги в километровые поленницы…
Мы и сами успели ещё повкалывать до кровяных мозолей на ладонях, не понимая до поры смысла этой работы… Уже пошёл снежок – первый раз – 23 августа- когда мы стали укладывать звонкие, ветром просушенные, дровишки в каменные сараи, оставленные ещё немцами с войны… Лишь полярной зимой оценили мы заботу командира и его предусмотрительность! Сколько раз, бывая на чужих батареях, в частях, видел я зачуханных матросов и солдат, в темноте и пурге выковыривавших брёвна из снега и льда… Ад кромешный! В казармах сырость и холод, дым ест глаза, жратва недоваренная, полусырая! А у нас на батарее – рай! На лошадке в саночках подъедешь к сараю, звенящих полешков набросаешь, отвезёшь в казарму, на камбуз, к офицерским домикам, к бане – везде тепло, сухо и весело. А полярная ночь уж не так страшна!
Здесь прервал меня Иисус, стал сам говорить, а руки его проделывали неожиданное. Он взял пустой кувшин и щелчком расколол его на черепки. В такие же черепки превратил пиалы, блюда, подносы. Образовалась груда коричневых обломков. Он ладонями с двух сторон сдавил эту кучу – и всё обратилось в пыль, и пыль эта посыпалась на землю не отяготив травинки! И сказал:
Здесь Он прервал меня;
“Командир ваш, Александр сын Михаила, добрый был человек, хоть и воин. Убивать не хотел, даже на войне старался не убивать. Сам изранен был, контужен дважды. В строю был до конца войны. Горы трупов видел, грязь, кровь, блевотину, кал. Душу свою в чести сберег, хоть и носил маску атеиста. С детства трудился неутомимо и самообразованием добился знаний разносторонних, но не выпячивался по железному вашему правилу… Да, русские… осколки и выродки славян…Ведь и имя-то "россы", "русичи" иноземцы для вас придумали. А нынешние россияне и двух своих колен не знают, бедные… Потому за чужие и свои грехи бестолково маетесь.
Глава 6. Поляна
Здесь я в удивлении раскрыл рот и выпучил глаза. Господин мой, сидя, выпрямился, переложил крестик свой в правую руку, а другую кверху ладонью вытянул передо мной у самого лица. На ладонь, прямо из воздуха был положен круглый будыжничек-кремень с блестящими вкраплениями кварца, размером с крупное яблоко. Пальцы Его стремительно защёлкнулись в кулак, послышался сухой треск, тихое шипение, и между пальцами потекли серые струйки мельчайшей пыли. Он раскрыл ладонь и остатки пыли высыпал на тарелку, а потом дунул на ладонь и как-то по детски радостно рассмеялся.
Оробев, я спросил, слегка заикаясь:
–Господин мой, я всё говорю, говорю, а солнце, вроде, всё так же на полудне?
–В вашем климате приятно растянуть полдень – сказал, улыбаясь.
–А не спешишь ли куда, раб?
–Нет, страшновато стало…
–Что тебя пугает, раб?
– Поступки мои неправые. Глупо это. Понимаю, ничего не исправить!
–Но можно искупить! Обращайся к Всевышнему! Всё в Его власти. От тебя, Борух, нечто зависит…Не возомни только, раб о себе! Усвой как аксиому: для Господа нет времени в вашем понимании – настоящее, прошлое, будущее. Всё одномоментно, обратимо и удерживаем! То же и о пространствах – все мыслимые и не мыслимые вами- заняты Им, могут быть сжаты в исчезающее малую точку, а могут быть раздвинуты без всяких границ! Я – часть его неотделимая и в моих правах использовать часть этих возможностей. Такова валя Всевышнего! Думай! Это не сон. Примирись – это явь! Ешь и пей, это укрепит тебя, а потом говори!
Суетливо стал я пить из пиалы, струйка потекла на подбородок. Стыдливо утёрся я ладонью. Бестолково брал то одно, то другое, клал в рот, стараясь не глядеть на Него.
Он позвал:
«Хранитель, появись в облике!»
И возник хранитель, теперь был он в сером плаще с круглым облегающим голову капюшоном, длинном, до земли, стоял он лицом к ним двоим за стволом поваленной березы, точно на том месте, где был родничок-фонтанчик. Лицо его было словно из мрамора или гипса, смертельно белое, безбровое, с ледяными глазами без ресниц, ни бороды, ни усов.