Евгений Шварц. Хроника жизни
Шрифт:
Корней Иванович всё понял: «Я всегда говорил, что из талантливых детей вырастают талантливые дяди…».
Но часто похожие, правда, бесталанные, графоманские «фольтики», обнаруживали редакторы в почте, их доставляли на шестой этаж зингеровского дома сами авторы. Несколько таких «шедевров» записал Шварц в «Тетрадь № 1», о которой уже шла речь.
«Сегодня прихрамывающий, интеллигентный, неудержимо вежливый, красногубый, немолодой, безработный человек принес книжечки для детей. Стихи, например, такие:
О жизнь! Тебя хоть люди клянут, Но умирать все ж не хотят. И лишь в лицо кончине взглянут, Тебе все горести простят…Книжка называется «Неведомый герой». А в «Деде Борзодуме» рисунок, изображающий мужа и жену. Стихи такие:
«Один (единица). Жить не сладко бобылю, Даже если он с деньгой. Все же думушку свою Разделить нельзя с другой… И всегда, как сыч в лесу, И в погоду и в грозу Он один, один, один… Два (двойка). Пара — то же, что и два, Только разные слова. Жена да муж — всего их два. А кто меж ними голова? Сначала языком скажи, А после пальцем укажи. (Вестимо, тот, кто поумней)…»В этом и состояла разница между Шварцем и Олейниковым. Первый относился к людям (графоманам) сочувственно, вникал в их нужды, беседовал с ними, старался как можно мягче изложить отказ. Второй без разговоров выпроваживал таких посетителей, не стесняясь в выражениях, и только что не спускал их с лестницы.
Но бывали заседания редколлегии Детского отдела и скучноватыми. Тогда каждый «спасался», как мог. Так, например, на редколлегии, на которой речь шла о фольклоре, тоскующий Заболоцкий развлекался тем, что по теме заседания сочинял загадки. По мере рождения он записывал их на библиографические карточки и с «лукавым видом» передавал Э. С. Паперной, которая с недавних пор присоединилась к своим бахмутским друзьям, и служила теперь заведующей редакцией. Подлинники этих загадок не сохранились, но некоторые из них Эстер Соломоновна помнила до донца своих дней:
Отверстие, куда макаю Из древа сделанное средство. Как звать тебя не понимаю, Хотя меж нами и соседство.Ответ он записывал тут же — вверх ногами:
И так далее. И тому подобное. О фольтиках Детского отдела ГИЗа можно написать книгу. Я же постарался показать лишь их разнообразие!
Но особое место в жизни редакции имела игра во влюбленность в Груню Левитину…
«На день рождения Груни»
«Генриэтта Давыдовна Левитина, — вспоминал Ник. Чуковский, — была прехорошенькая молодая женщина. Она тоже служила в Детском отделе, и чаще её называли просто Груней. Шварц и Олейников играли, будто оба влюблены в неё, и сочиняли множество стихов, в которых поносили друг друга от ревности и воспевали свои любовные страдания».
Г. Д. Левитина после окончания Педагогического института в 1927 году стала работать секретарем редакции. Она была, действительно, удивительно хороша. Я видел её фотографии с сыновьями, — художники Возрождения писали бы с неё Мадонну. Все влюблялись в неё — в шутку и всерьез, — и не только Шварц с Олейниковым.
Николай Макарович писал:
Я влюблен в Генриэтту Давыдовну, А она в меня, кажется, нет — Ею Шварцу квитанция выдана, Мне квитанции, кажется, нет. Ненавижу я Шварца проклятого, По котором страдает она! За него, за умом небогатого, Замуж хочет, как рыбка, она. Дорогая, красивая Груня, Разлюбите его, кабана! Дело в том, что у Шварца в зобу не… Не спирает дыхания, как у меня. Он подлец, совратитель, мерзавец — Ему только бы женщин губить… А слуга ваш покорный — добряк и красавец, — Продолжает в немилости быть. Я красив, я брезглив, я нахален, Много есть во мне разных идей, Не имею я в мыслях подпалин, Как имеет их этот индей! … … … … … … … … … … … Полюбите меня, полюбите! Разлюбите его, разлюбите!Поясню, о какой «квитанции» идет речь. Дело в том, что, помимо своих прямых обязанностей, Генриэтта Давыдовна ещё и собирала деньги на МОПР. И тем, кто вносил туда деньги, выдавалась квитанция. А Олейникову такую квитанцию она дать позабыла.
Шварц не оставался в долгу. Но отвечал кратко, лаконично:
О, Груня, счастья вам желая, Хочу я вас предостеречь: Не верьте страсти Николая, Он в сети хочет вас завлечь. Ведь он — одни слова пустые, Туман… да волосы густые.Не вступая в «обзывательную» полемику с предыдущими «ораторами», но более категорично, продолжал игру Николай Заболоцкий:
Облака летят по небу, люди все стремятся к хлебу, но, имея в сердце грусть, Груня! — я куда стремлюсь? Груня, Груня, сколь терзаешь ты мне сердце, ай-ай-ай… К черту службу! Улетаешь завтра ты со мной в Китай!«А Груня занята детьми, — рассказывала Фаина Давыдовна, её сестра (по «Ежу» — «умная Маша»). — Она была совершенно сумасшедшая мать. Перед гостем ставилась бутылка вина, а она шла к детям.
Улица Чайковского, Кабинет Домбровского. На столе стоит коньяк, У стола сидит Маршак, —сочинение одного из постоянных гостей Домбровских, известного в те годы шахматиста и математика А. Я. Моделя. Потом приходил домой Вячеслав Домбровский, и с гостем садились играть в шахматы. А если бывал Шостакович, то они устраивались у рояля и играли в четыре руки».
По версии С. С. Шишмана, автора-составителя сборника «Несколько веселых и грустных историй о Данииле Хармсе и его друзьях» (Л., 1991), это четырехстишие (и его продолжение) принадлежит перу Н. Олейникова и Е. Шварца.