Чтение онлайн

В 1926 г. Четвериков опубликовал статью «О некоторых моментах эволюционного процесса с точки зрения современной генетики», которая и стала первым крупным шагом на пути синтеза генетики и дарвинизма. На основе своих многолетних опытов на дрозофилах не в закрытой «мушиной комнате», а на природе Четвериков прежде всего показал, что природные популяции насыщены разнообразными скрытыми (рецессивными) мутациями и с каждым новым поколением включают в свой генетический фонд всё новые и новые мутации.

По мере того, как мутации переходят из рецессивного состояния в доминантное, они подвергаются отбору, который, таким образом, имеет дело не только с заново возникающими мутациями, как это полагали и де Фриз, и Морган, а с огромным фондом мутаций, накопленным в данной популяции за всё время её существования. Понимание этого обстоятельства ещё и показывало несостоятельность «опровержений» теории отбора, построенных на опытах Иоганнсена и утверждавших нехватку для отбора генетического материала. Его в каждой популяции оказывалось более чем достаточно.

Создание Четвериковым экспериментальной популяционной генетики и соединение её с теорией отбора оказало огромное влияние на развитие эволюционной биологии во всём мире. Четвериков первым совершил переход к популяционному мышлению, что означало, безусловно, определённый разрыв с учением Дарвина и с классическим дарвинизмом, делавшим упор на трансформацию видов. Восстановление в правах дарвинизма как эволюционной теории уже с самого начала синтеза генетики с теорией отбора сопровождалось и определённой победой генетического подхода к эволюции, ранее выраженного в генетическом антидарвинизме, над дарвинизмом как формой универсального эволюционизма, не сводившей материал для действия отбора к репродуктивному популяционному сценарию. Из Дарвина был взят главным образом его селекционизм. Популяционное мышление отводило основное значение популяциям как размножающимся сообществам, тогда как видовое мышление – морфологическим особенностям видов.

Синтез осуществлялся при безусловной лидирующей доминирующей, мобилизующей роли генетики, которая ограничивала отбор главным образом поддержкой генетически обретенных преимуществ и отбраковкой генетически обретенных недостатков. Жизненный процесс, наполненный борьбой за существование и связанной с ней биологической работой, признавался участником эволюции лишь постольку, поскольку он через посредством отбора влияет на состав и генофонд популяции. Тем самым популяционное мышление с его гипертрофированным вниманием к размножению вобрало в себя некоторую долю генетического антидарвинизма.

Борьба за существование теперь сводилась к конкуренции за неограниченное размножение, лимитируемое отбором из внешней среды. Все остальные аспекты борьбы за существование как биологической работы по выживанию и оптимизации жизнедеятельности объявлялись неважными с эволюционной точки зрения, поскольку они не влияют на мутации и рекомбинации генов, а стало быть, их результаты пропадают со смертью, не могут никоим образом передаваться потомству. Тем не менее популяционное мышление было прогрессивным явлением в науке своего времени, а синтез генетики и теории отбора был колоссальным шагом вперёд в развитии теории эволюции.

Этот синтез обладал неоспоримой истинностью и в пределах развивающейся генетики, и в пределах развивающегося селекционизма. Но эволюционная теория, создаваемая и развиваемая на базе этого генетического селекционизма, обладала такой же неполнотой в отношении учёта индивидуального развития и направляющей его биологической работы, как классический дарвинизм с его неполнотой, обусловленной незнанием механизмов наследственной изменчивости.

Поэтому эволюционную теорию, первым шагом в развитии которой была экспериментальная популяционная генетика, основанная Четвериковым, не вполне верно называть синтетическим дарвинизмом, а более правильно характеризовать как генетический селекционизм.

Правота генетического селекционизма перед его конкурентами в сферах генетики и селекции неоспорима. Она подтверждается колоссальными успехами сельского хозяйства XX века, зиждется на гигантском экспериментальном материале. Но возникшая на базе генетического селекционизма синтетическая теория эволюции неполна, является чересчур упрощённой и нуждается в дальнейшем развитии путем самого решительного пересмотра ее о основных положений.

Это предполагает необходимость нового синтеза с учётом эволюционной работы всех биологически активных структур, включая и генетические. Разумеется, ортодоксальными сторонниками генетического селекционизма само понятие биологической работы будет интерпретировано как проявление неоламаркизма, как якобы антидарвинистский эволюционизм. Но тот путь развития дарвинизма, который был начат в 1926 г. генетическим селекционизмом Сергея Четверикова, сегодня не может не привести к возникновению потребности в новом, более полном синтезе в духе общей теории эволюции.

Ибо всякий порядок образуется в процессе эволюционной работы мобилизационных структур, и ничто в мире не может эволюционировать без неё. Отбор слеп и случаен, пока он имеет дело со случайными селекционными преимуществами, образующимися посредством мутаций. Он становится «зрячим», направленным и упорядоченным, приобретает творческий характер, когда взаимодействует с результатами биологической работы.

Отбор в большинстве случаев поддерживает конкурентоспособных, конкурентоспособность в большинстве случаев поддерживается большей работоспособностью, конкуренты, выработавшие в процессе биологической работы наиболее ценные преимущества в большем числе случаев передают свои гены потомкам, потомки в большем числе случаев накапливают и развивают эти свойства и преимущества, передавая предрасположенность к их развитию своим потомкам и так далее.

Конечно, в этом процессе постоянны случайные отклонения, проистекающие из мутаций и рекомбинаций. Но процесс идёт, пробивая себе путь через все случайности и отклонения, а отчасти благодаря накоплению случайностей и отклонений. Отсутствие этого учёта составляет главный недостаток генетического селекционизма от Четверикова (и его школы) и до современных исследователей, работающих в рамках синтетической теории эволюции.

Сказанное, однако, не умаляет значения для науки и человечества ни самого генетического селекционизма, ни созданной на его базе синтетической теории эволюции, ни гигантских масштабов экспериментальных исследований и практических достижений генетики.

Российская школа генетического селекционизма, основателем которой явился Сергей Четвериков, сложилась и успешно действовала не только благодаря усилиям самих учёных, но и в результате относительно благоприятных условий, сложившихся в этот период.

После безжалостного истребления российской «буржуазно-помещичьей» интеллигенции в ходе гражданской войны большевистское правительство перешло к новой экономической политике и стало продвигать развитие науки. Наука рассматривалась как важное средство реализации коммунистической утопии и на неё оказывалось мощное идеологическое давление.

Но «своих», пропитанных «пролетарским» духом учёных у новой власти было очень мало, и поэтому пришлось привлекать к научной деятельности «спецов», т. е. «недобитых» интеллигентов, которых можно было использовать для «дела пролетариата». В самом большевицком руководстве шли бесконечные споры по поводу отношения к этим «спецам».

Были предприняты чрезвычайные усилия для создания в самое короткое время новых учебных заведений, научно-исследовательских институтов и журналов. Дарвинизм рассматривался большевицкой верхушкой как «идейно близкое» марксизму научное направление. Коммунистическая религия в своём фанатическом противостоянии традиционным верам видела в дарвинизме своего союзника в сфере «научного атеизма» и культивировала миф о «до конца научном» содержании своих догматов.