Чтение онлайн

Далеко не все генетики, как ранее и далеко не все дарвинисты с негодованием встретили подобные извращения их научных открытий. В XX веке мир шёл к двум чудовищно кровопролитным и разрушительным мировым войнам, и кризис гуманизма был ещё более продолжительным и глубоким, чем кризис дарвинизма.

23.2. Синтез генетики и дарвинизма. Генетический селекционизм

Новое восхождение дарвинизма после многих лет кризиса и упадка напоминает мифологический сюжет о Фениксе, возрождающемся из пепла, или гегелевскую абстрактную схематику диалектического развития: тезис – антитезис – синтез. Собственно, в период кризиса дарвинизма теория эволюции также находилась в полном упадке, она была подменена крайне упрощённой схемой зарождения видов из мутантов, получившихся путём каких-то чисто физических манипуляций генов в хромосомах.

Победа генетических антидарвинистов над дарвиновской теорией эволюции зиждилась на превосходстве экспериментально доказанного знания некоторых глубин порождения жизни над наблюдениями натуралистов за внешней формой и поведением живых существ. Но это была пиррова победа.

Во-первых, при всей важности достижений ранних генетиков их продвижение в познании механизмов наследственности было ещё очень недалёким и лишь создавало почву для дальнейших исследований. Их исследования не шли ни в какое сравнение с гениальными трудами Дарвина, охватившего и преобразовавшего в своей теории эволюции все биологические знания своей эпохи. Достижения Дарвина и его последователей в познании живой природы в период кризиса дарвинизма никуда не делись, они продолжали оставаться основой научных знаний в биологии, её интеллектуальным ядром. Даже пангены де фриза были заимствованы из дарвиновской теории «ламаркистской» гипотезы, приведя, в конечном счете к понятию генов.

Во-вторых, сами эксперименты генетических антидарвинистов были далеко не так безупречны, как им казалось. Эксперименты де Фриза с ламарковской энотерой, как это выяснилось позднее, были основаны на неверном понимании развития исследуемого растения, на приписывании ему пресловутого «мутационного периода», которого на самом деле не существовало ни у энотеры, ни у какого-либо другого растения или животного.

Эксперименты Иоганнсена на «чистых линиях» фасоли также были несостоятельны и в исходных предпосылках, и в конечных выводах, как было показано выше.

Это, конечно, не умаляет заслуг ранних генетиков перед наукой и человечеством. Но это показывает, насколько они были неправы, отрицая основы дарвиновской теории эволюции. Лишь Морган, привязав себя на долгие годы к «мутационной комнате», добился относительно правильного понимания результатов собственных экспериментов. Но он, как и де Фриз, совершенно неверно понимал ход эволюционных изменений. Он сводил его к мутациям и начисто отрицал роль постепенных эволюционных преобразований. Такой подход к эволюции был скорее антиэволюционным.

В-третьих, генетический антидарвинизм, по существу, исключал из эволюции жизни роль самой жизни. Роль отбора сводилась к уборке мёртвых, полностью отрицались его возможности в направлении развития живых. Борьба за существование глухо и неявно признавалась, но только в виде превосходства выживших мутантов в своей среде над прежними обитателями этой среды. Такое понимание опровергалось палеонтологическими исследованиями, прослеживавшими крупные морфологические преобразования видов при освоениях новых сред.

О биологической работе как важнейшем средстве борьбы за существование и факторе развития жизни генетики-антидарвинисты и слышать не хотели. Они воспринимали все эти употребления или неупотребления органов как чушь старого чудака в парике – Ламарка, которая была повторена другим давно умершим стариком – Дарвином, и о которой не стоит и вспоминать. Ведь совершенно очевидно и проверено на опыте, что мутации до неузнаваемости изменяют представителей любых видов без всякого там упражнения или неупражнения органов.

При таком подходе весь жизненный процесс со всеми его превратностями и достижениями оставался вне эволюции, эволюционные изменения ограничивались преджизнью – происшествиями в хромосомах зародышевых клеток. Понятно, что такой «безжизненный» подход противоречил здравому смыслу и не мог удовлетворять научный разум, стремившийся объяснить эволюцию жизни, исходя из самой жизни, а не из физических процессов в оплодотворенных клетках.

Первыми отреагировали неоламаркисты, механистическое мировоззрение которых не могло смириться именно с неподчинением генетики доводам обыденного рассудка. К которому они сводили здравый смысл, этот бессменный проводник человеческого разума в миры, в которых именно и пробуксовывает обыденный рассудок.

В условиях кризиса дарвинизма неоламаркисты стремились создать альтернативу и ему, и генетике, стать «третьей силой», которая поведёт за собой науку, отметая «крайности» обоих конкурентов. В 1922 г. в СССР в Госиздате была издана книга советского биолога Льва Берга «Номогенез, или эволюция на основе закономерностей». Критикуя дарвинизм за представление о случайном ходе эволюционных процессов и случайном воздействии на них естественных отбора, Берг утверждал, что эволюция может происходить только на основе внутренних закономерностей, присущих живым существам.

Эволюция по Бергу – это процесс развертывания задатков, присущих каждому живому существу, каждому организму. Направленность развития каждого организма, а в конечном счёте и вида задаётся внутренними причинами. Берг выделяет две группы таких причин – автономические и хорономические. Автономические заключаются в организации и строении организмов, в химических свойствах его белков, отчасти – в наследственных структурах, образующих передачу и изменения признаков. В том Берг вполне солидарен с генетическим антидарвинизмом. Эта группа причин не зависит от условий внешней среды.

Наоборот, хорономические причины отражают географические условия обитания организмов, особенности ландшафта, энергетических характеристик среды и т. д. Эта часть учения Льва Берга была использована его тёзкой Львом Гумилёвым для построения его теории эволюции этносов.

В целом теория номогенеза Берга была весьма близка теории ортогенеза Эймера и концепции Негели, т. е. во многом повторяла классический неоламаркизм XIX века.

Видообразование, по Бергу, всегда имеет массовый характер, охватывая большое множество организмов, предрасположенных к трансформации. Поэтому он категорически отрицает эволюционное значение мутаций, которые изменяют лишь строение и признаки отдельных, единичных организмов. Свои выводы Берг подкреплял громадным фактическим материалом, хотя трактовки этого материала были совсем не безупречны.

Книга Берга подверглась резкой критике как со стороны генетиков, так и со стороны дарвинистов. В дальнейшем судьба Берга оказалась гораздо более удачной, чем судьба критиковавших его генетиков в СССР, подвергшихся политическому разгрому в конце 30-х годов и окончательно разогнанных и репрессированных после печально известной сессии ВАСХНИЛ 1948 г.

Благодаря терпимому отношению лысенковцев, организовавших разгром советской генетики, Берг стал академиком и мог вполне успешно пропагандировать свои антидарвинистские и антигенетические взгляды, не будучи обвинённым в идеализме и метафизике и не попав под каток сталинских репрессий.