Чтение онлайн

Матильда, как заметила Евпраксия, любила окружать себя такими недомерками: сама была мелковата ростом. Странно, что она вышла замуж за огромного грубого баварда, но, видно, потому-то и не подпускала его близко к себе.

– У вас есть что-то для прочтения, отче?
– спросила Матильда монаха. Тот осторожно шевельнул головой, - если б кивнул, она могла бы оторваться у него от мизерного туловища. Сглотнул слюну, откашлялся.

– Читайте, - милостиво повелела Евпраксия.

Доницо начал читать. Жирно булькал его голос, латынь в его поэме умирала, так и не родившись. Это был ярко выраженный убийца языка, поэзии, мысли. Он нахально грабил все, что существовало до него, втискивая в свое писание самое худшее, выдергивая образы как попало. Чаще всего он черпал из Библии, дабы угодить своей повелительнице, но о чем он вел речь, понять было затруднительно. Булькая, он прочел, например: "Новая Дебора увидела, что настало время низвергнуть Сисару, и, подобно Яиле, она вонзила острие в его висок".

Евпраксия ничего не уразумела, Матильда своевременно пришла на помощь.

– Отец Доницо по щедрости своей души называет меня именем иудейской воительницы Деборы, в Сисаре же ваше величество легко может узнать богомерзкого императора германского. Мы со святейшим папой и герцогом Вельфом воздерживались от того, чтобы нанести уничтожающий удар по императору, пока не освободили вас. Никто не знает, на что способен этот богомерзкий человек в своем падении. Но теперь настало время, как справедливо пишет в своей вдохновенной поэме отец Доницо... В вашей поэме, отче, надлежащее место должно быть отведено также императрице.

Евпраксия возразила:

– Зачем, графиня? Стоит ли отвлекать внимание отца Доницо от предмета воспевания? Он пишет о вашей жизни и должен писать о вас.

– Ваше величество, ваше величество, если вы думаете, что задача покажется обременительной отцу Доницо, то позвольте ему посоветоваться с аббатом Бодо... Обратитесь к аббату Бодо, отче, он скажет вам все, что следует.

Монах снова предпринял усилие поклониться, потом понес свою здоровенную мордяку между полок с кожаными фолиантами, беззвучно ступая босыми ногами по мозаичному полу. Наверное, бездарность всегда вот так неслышно скользит в жизни. Евпраксии вдруг сильно захотелось спросить, почему этот Доницо босой, но удержалась, вовремя вспомнив, что она все ж таки императрица. Хотя вряд ли это обстоятельство тут что-нибудь значило, если даже для поэмы бездарного Доницо она сама ничего не могла сделать, а говорить от ее имени должен был аббат Бодо. Один расскажет, другой напишет. От всех издевательств, которые она испытала от Генриха, мордастый монах отделается грязным намеком: "Пусть о том мой стих промолчит, дабы не слишком самому испортиться".

Давно не вспоминала больше Евпраксия свои слова: "Станешь императрицей - осчастливишь мир". Что там весь мир, попробуй-ка осчастливить хотя бы себя. Бежала из башни, из неволи, а попала в новую неволю, Каносса тоже напоминала башню, только более просторную и изысканно убранную, а в чем еще разница? Железная упорядоченность каносской жизни мертвыми тисками давила душу, твердая разграниченность людей по рангам знатности не давала возможности встретиться с тем, с кем хотелось, вот и получилось, что Евпраксия не виделась пока с воеводой Кирпой, зато вынуждена была ежедневно слушать постукивания деревяшки Заубуша: барона приставили к ней в надежде, что он станет служить императрице точно так же, как императору.

Евпраксия не подпускала барона близко, все распоряжения передавала через Вильтруд, но и та вскоре, переняв от самой Матильды манеру разговаривать, неизменно заводила:

– Мы с бароном...

"Мы с бароном" готовились к свадьбе. И не одни они. Говорили, будто сам папа Урбан прибыл в Каноссу, чтобы соединить руки рыцарской дочери и Заубуша; барон изо всех сил пытался доказать Евпраксии, как он изменился, какое обновление снизошло на него с той ночи, когда он вывел императрицу из заточения, а она... она все равно вспоминала красный мрак соборной крипты, резкий свет, шедший от распятой нагой Журины, и нечистую смуглость тела этого проклятого развратника... Проклятый, навеки проклятый!..

Аббат Бодо осторожно напомнил о жалобе императрицы на императора. Сама составит она ее или?..

– Не знаю и не хочу!
– почти простонала Евпраксия.

– Не беспокойтесь, дочь моя, вам помогут. Если вы дозволите, я покажу вам написанное.

Ее неопытность не знала границ.

– А можно не показывать?

– Нет, нет, дочь моя. Этого нельзя. Жадоба недействительна без вашей печати.

– Я дам свою печать.

Но аббат не отступался:

– Все равно вы должны подтвердить написанное собственноручно.

Он принес жалобу на следующий день. Там не было ничего неестественного. Сетования женщины, оскорбленной и ограбленной. Требование, чтобы император возвратил все, что ей принадлежит. Она подписала и разрешила поставить свою печать.

– Могут возникнуть некоторые осложнения, - сказал аббат, - не все, кто соберется на съезд, знают историю вашей жизни. Будут требовать объяснений. Кто-то должен дать эти объяснения. Лучше всего это сделать вам.

– Никогда!

– Тогда другой, кто хорошо знает вашу жизнь.

– Но кто?

– Кому вы доверяете, дочь моя.

– Кому же, кому?
– Она ведь и впрямь не знала, кому верить на этом свете.

– Вы забыли о самом доверенном и самом верном вам человеке, обиженно напомнил Бодо.

– О вас? А разве могли бы вы, отче, объяснить им все?

– Как сын церкви, я должен поехать на съезд. Мое место там.

– Я этого не знала... Тогда я прошу вас... Если возникнет нужда, отче...

– Да. Только если возникнет нужда.

Неожиданно Евпраксию осенила другая мысль.

– Отче, а если бы с вами поехали туда и киевские послы? Епископ Федор, воевода Кирпа. Епископ - лицо духовное, воеводу вы знаете давно, он, если нужно, тоже мог бы стать свидетелем за меня...

Аббат не проявил восторга.

– Не знаю, захотят их слушать на германском съезде.

– Говорить будете вы. А они - просто молчащие свидетели. Мне легче перенести все это в присутствии русских людей... Поймите меня, отче.

– Я подумаю над этим, дочь моя.

– Мне не хотелось бы услышать отказ. Считайте, что это мое требование.

– Нельзя предъявлять требования к святой церкви.

Евпраксия отвернулась. Аббат понял, что она не уступит. Башня научила ее твердости. Не во всем, не всегда, но научила. Пришлось аббату брать с собой в Констанцу также и русских послов.

А Евпраксия снова погрузилась в долгомесячную тоску и одиночество, хотя все вокруг пытались оказывать ей почтительное внимание, даже демонстрировать восторг, но и знаки внимания, и восторг были ненастоящими, показными, вслед за ними ожидалась плата, только цепа не была названа, и это более всего угнетало. Чего от нее хотят? Зачем держат в почетном заточении? Почему Матильда не откликается на просьбу дать ей поехать куда-нибудь - или к тетке, бывшей венгерской королеве, или же домой в Киев? По крайней мере, могли бы отпустить ее на некоторое время к королю Италии Конраду, известному ей больше под именем Куррадо, но тут уж графиня недвусмысленно заявила, что Конрад обязан жениться на нормандской принцессе Констанции, что ведутся переговоры о браке, и потому не годилось бы... Выходит, ее освободили из башни, куда она была брошена из-за грязных подозрений Генриха, а теперь сами же разделяют эти подозрения?.. Жестокий мир, и нет из него выхода.

Евпраксии оставалось радоваться за свою Вильтруд, которая, кажется, нашла счастье, но мешал радоваться Заубуш. Барон не дождался прибытия папы в Каноссу, было выбрано время, когда в замке находился Вельф с баварцами, Заубушу торжественно даровали имение где-то в Баварии, неизвестно, правда, какое, - может, какие-нибудь голые скалы, но все равно отныне Заубуш становился настоящим состоятельным синьором, он наконец мог завести семью, покончить со своим позорным способом жизни прислужника, готового на все, превратиться в полноценного, независимого, а значит - порядочного человека. Епископ соединил руки Заубуша и Вильтруд, они целовали крест и дали необходимые заверения в брачной верности, после чего началась свадьба, настоящая баронская свадьба, на которую, по обычаю, отводилось две недели, - с пышными пиршествами, охотами на зверя, на птиц, с рыцарскими поединками. Устроили лов перепелок, что летели в это время с севера; утомленные долгим путешествием, они сплошной тучей серыми бессильными комочками усеяли стены Каноссы и окрестные холмы, пьяные рыцари с хохотом накрывали их густыми сетями, и сам Заубуш проявлял при этом особую ловкость. Вильтруд ходила все дни горделивая, побледневшая, с синяками под пречистыми своими глазами, она будто забыла о заискиваниях перед императрицей, Вильтруд была теперь уже не дочерью погибшего бедного рыцаря, а баронской женой. Зато Заубуш за всеми забавами и дурачествами не забывал об Адельгейде, всячески подчеркивал ее высокое положение, а на десятый или одиннадцатый день свадебных игрищ, улучив миг, когда императрица была рядом с графиней Матильдой, преклонил перед Евпраксией колено и поднял на нее умоляющий взгляд.