Чтение онлайн

Было, без сомнения, нечто пренебрежительное и насмешливое в отношении бюрократических канцелярий старого чиновного Петербурга к разнохарактерным и разноплеменным окраинам государства; и если есть некая крупица правды в жалобах и претензиях современных сепаратистов, то именно здесь ее следует искать. Конечно, утверждения самостийников о существовавшей среди населения окраин потребности в творчестве самостоятельных культурных форм крупного масштаба из недр местных особенностей и языков — представляют собой тенденциозно-утопические, задним числом изобретенные выдумки; но несомненно также, что и истинные культурные вклады окраин в общеимперскую сокровищницу во многих случаях не встречали должного уважения и ценения со стороны правящих кругов, исполненных всякого рода культурных предубеждений и административных навыков западнического происхождения и видевших в факте разноплеменности и пестроты окраин досадную помеху на пути к превращению государства в классический «монолит» англо-французского образца.

Катастрофические события революции с предельной ясностью показали, насколько малоосновательна была эта подозрительность и недоверчивость столичных бюрократов, насколько недооценивался факт органического единства многоплеменной и многоверной России. Не только объем территорий, ныне оказавшихся вне пределов современного СССР, оказался незначительным, но и обнаружилась в населении отторгнутых окраин свободная и интенсивная тяга к России, к великой досаде европейских покровителей и идеологов раздела тех областей, по которым пролегает пока еще проблематическая, неуловимая государственная и культурная граница европейского и евразийского миров.

Для всякого, кто умеет и усиливается за наброшенными на лик России коммунистическими пеленами казенного, лживого словоблуда власти нынешнего дня, прозреть накопление на родине огромных потенциально-творческих энергий, — не может остаться незамеченным факт все возрастающего укрепления связей между отдельными областями и народами современного СССР и параллельно с ним — все возрастающего значения местных культурных и экономических центров, роста самодеятельности и самоценения областей. Все эти явления ничего общего не имеют с диктуемой сверху и питаемой сепаратистскими элементами провинциальной полуинтеллигенции делением на мнимо самостийные республики, коммуны и т. п. и развиваются по совершенно иным линиям и направлениям [28] .

То онтологическое обнажение изначальных и коренных смыслов вещей и отношений, которое принесено было морозным вихрем нашей бедственной и кроваво-разгульной революции в атмосферу упадочничества, затемненности и опутанности всяких явлений нравственного и политического мира густой паутиной лжи и предрассудков, — не минуло и сложного комплекса междуобластных и междуплеменных отношений. И вопреки всем малодушным и паникерам, изверившимся в грядущих судьбах России, с одной стороны, и всем тем, с другой стороны, кто сознательно поставил свою политическую карту на будущее разрушение и распад государства, евразийство в своих политических прогнозах и построениях ныне исходит из того факта, что в процессе революции, в котором смешалось столько насильственно пролитой крови разных племен и народов, заканчиваемся, в главных и существеннейших чертах, формирование материально-демотического субстрата Евразии как некоего единого духовного и культурно-бытового супранационального целого, прочность и органичность которого уже явлена в великом огненном испытании наших дней.

Для нас, евреев, во всем этом процессе усиления и роста значения окраин в общеимперской (общесоюзной) культурно-государственной экономии имеет особое значение увеличившееся внимание к национальным и политическим проблемам русского Юго-Запада, толчок к которому дали в период революции австро-германская оккупация, гражданская война, махинации самостийных атаманов и батек, захват иноземцами Волыни и Бессарабии и возникшие отсюда территориальные проблемы и т. д. Понадобились ужасы войны, революции, нашествий и гражданских усобиц, чтобы было оценено по достоинству первостепенное значение для всей России, в самых разнообразных отношениях, всей обширной, богатейшей, многолюдной и многоплеменной области, тяготевшей культурно и экономически к Киеву и Одессе. В наше время на юго-западной окраине доуральской России, в условиях жестокого гнета, разрозненные и деморализованные окраинные племена, и между ними не на последнем месте вечно обижаемые и заушаемые еще старой властью евреи, в одиночестве, лишенные притока свежих культурных и политических сил с Востока, отгороженного непроницаемой стеной, — в меру своих слабых сил отстаивают дело России и русской культуры, хотя бы и в киевском и одесском ее «акцентуированном» виде.

Именно от евразийского строя будущей России наши юго-западные окраины вправе ожидать должного ценения прошлой и будущей роли их в общей экономии великой страны, понесенных ими жертв и усилий в борьбе за свою русскость и грядущего огромного значения их в предстоящей оборонительной борьбе против Запада. Но кроме всего этого, именно евразийство наиболее способно было бы обеспечить и охранить развитие местных национальных и культурных особенностей, не ставя его под подозрение в сепаратизме, по примеру прежней мнительной и бездарной бюрократии (грехи которой, впрочем, многократно и заведомо облыжно преувеличиваются в шаблонных писаниях современных сепаратистов), и не прибегая к европейским трафаретам уравнительно-смесительной ассимиляции.

Евразийство возносит на величайшую высоту постижения и ценения исполненность высокими религиозно-мистическими и нравственными началами, проявляющуюся не только в основной этнической толще единобожески верующих народов России, но и в духовной настроенности и потенциальных устремлениях их передовых слоев; оно видит некое обратно отраженное проявление этих начал, в искаженном и ублюдочном виде, даже в хлыстовском изуверстве исторического и современного общероссийского богоборства. Оно считает этот первичный и самоочевидный факт, подтверждаемый самым поверхностным наблюдением и в особенности подкрепляемый зрелищем духовной жизни современного пресыщенного мнимым знанием Запада, основоположным и лежащим во главе угла всяких возможных идеологических построений и чаяний о судьбах России и ее вселенском призвании. Уже в порядке простого наблюдения исторической эмпирии евразийство не может упустить из поля зрения сосредоточенность на западной окраине Евразии, в месте, где пролегает столь проблематическая, чреватая возможностями трагически-грандиозной борьбы граница ее с Западом, — основной массы народа израильского, впервые в истории рода человеческого осознавшего и мистически прочувствовавшего смысл своего земного назначения в категориях мессианского призвания перед лицом Божиим. На этот поразительный факт совпадения области расселения восточноеврейского народа с территорией, промежуточной между географическими обиталищами народов русского и польского, искони борцов за идеи православной и католической теократии, указывав свыше 40 лет назад Вл. Соловьев. С тех пор много воды утекло; соотношение материально-политических сил России и Польши радикально изменилось в пользу последней; и передовые слои народа Товянского, Мицкевича и Крусинского оказались не только глухи и слепы к мировому смыслу русской трагедии, гораздо более глубокой и сложной, чем та, которую вызвало территориальное растерзание Польши в 1794 г.; у них оказалось слишком много элементарного и неразборчивого злорадства по отношению к историческому врагу, проявляемого в формах, унижающих национально-государственную мысль великого западно-славянского народа до уровня сепаратистского самостийничества. Для приверженца идей демократического самоопределения эта зачастую мелочная, недостойная ненависть вполне объяснима как реакция угнетенных против угнетавшего их режима «царского кнута» и т. п.; но для того, кто помнит, что застарелая традиция польской ненависти к России испытала явственный перерыв в последние десятилетия русского владычества в Польше, теперешний внезапный эмоциональный взрыв в польских сердцах должен быть изъят из сферы причинно-следственных зависимостей в рационалистическом смысле и отнесен к области онтологической, извечной вражды западных и восточных начал.

Это положение обязывает нас, евреев, произвести некий окончательный выбор и осмыслить свою религиозно-культурную и политическую позицию по отношению к Востоку и Западу. Такое осмысление, однако, требует как важнейшей и существеннейшей своей предпосылки пересмотра, утверждения и закрепления основных начал нашей религиозной догматики, требует напряженной, долгой работы многих и лучших умов для очищения и исцеления нашей искаженной и страждущей религиозной духовности от глубоко проникших в ее недра начал скептицизма, безличного и противоличностного смесительства, духовного, социального и политического, от рабских пут воинствующего и изуверского безбожия, в которое вовлечена в тех или иных видах вся наша интеллигенция в лице ее современного поколения. Должна быть произведена последняя, но тем более серьезная и ответственная попытка отстоять достоинство Религиозного еврейства как вселенского и всемирно-исторического вероучения, и усилия в этом деле должны быть Направлены не вовне, не на шумную хлопотливость малых дел и чернильную войну в демократических газетах против действительных и воображаемых врагов, не на мнимые завоевания «равноправия» и прочих внешних и приложимых благ, а против безбожного, антиисторического и утопического духа нашей же периферии, грозящего нам внутри полным духовным измельчанием, вырождением и даже полной национальной гибелью в гораздо большей степени, чем самый свирепый антисемитизм извне.

И у нас есть важные основания верить в то, что среди наличных течений русской исторической, религиозной и общественной мысли евразийство наиболее способно оценить мистическую глубину исторической трагедии еврейского народа во всей ее метаисторической важности и глубине. Мы верим, что бытовая, правовая и политическая обстановка, которая была бы создана евразийской государственностью, из всех мыслимых наиболее благоприятна для исторически предстоящего нам очищения и покаяния в наших больших грехах перед Россией и перед самими собой. Существующий же в наши дни в России сатанократический режим вытравления из глубин сознания и первичного инстинкта народов всех оснований религиозной и культурно-исторической, личностной духовности, мы повторяем это, способен только увеличивать глубину, соблазнительность и неотразимость этого греха и доводить формы его проявления до крайних пределов богоотступнического и бесчеловечного, звериного одичания. В этом смысле каждый лишний год коммунистической диктатуры производит в среде нашего народа, может быть, гораздо большие и непоправимые духовные опустошения, чем среди остальных вассалов и данников Интернационала — мы не устанем повторять это, не боясь обвинений в лицемерии со стороны поклонников легенд о жидомасонско-революционном заговоре.

Наше критическое отношение к политическим идеалам белого движения, в его современной, наиболее чистой, «возрожденской» и «активистской» формации, более всего подвергает нас опасности быть отнесенным за одни скобки с общей массой еврейской периферии, столь трогательнобескорыстно беспокоящейся за участь кремлевских самодержцев наших дней. И мы сохраняем только слабую надежду на то, что высказанные выше соображения о белой идеологии — о ее безоглядно-подражательном, некритическом западничестве, ее слишком резком выдвигании социальной стороны русской катастрофы, ее недостаточно отчетливом восчувствовании сокровенной связи верховной власти как организующе-творческого начала с территорией и народом (или народами) на ней как объектом государственно-культурного делания и потенциальным носителем великих метаисторических предназначений, ее слишком вялом и снисходительном отношении к течениям, более чем подозрительным в смысле всяческого территориально-политического ликвидаторства, — что все это побудит отнести наши опасения по отношению к белой идеологии к разряду не столь предосудительному.

С тем большей решимостью мы призываем к духовному противлению идеям о «мирной эволюции» коммунистического режима в сторону «демократии и народоправства», выдаваемых за всеобщую, всемирную цель всякого исторического развития, в каковой эволюции усматривается ее идеологами наилучший из возможных исходов катастрофического переворота. Мечтания о таком идиллически-безбурном конце революции, столь излюбленные в известных слоях русской эмиграции, особо безусловным и всеобщим успехом пользуются в еврейской ее части, успехом, не только коренящимся в более чем полустолетней традиции столь тесно связанных с «эмансипацией» демократических идеалов, но в еще большей степени питаемым страхом перед погромами, по своей безотчетности и навязчивости могущим быть сравниваемым только со столь заразительной idee fixe о масонах в крайне правых кругах.