Чтение онлайн

Повторяем, пора наконец и нам, евреям, отдать себе отчет в основных сторонах и определениях православия, в особенности в его отличности и даже иногда полярной противоположности католичеству. В православии основные проявления религиозной духовности и делания верующего человечества зиждутся на началах любви и свободы; православной мысли, поскольку она не выходит за пределы святоотеческой и первособорной догмы, предоставлена обширная область самодовления и автономности. Православию чуждо то основное начало безгранично повелительной авторитарности, которым пронизано от основания и до вершины насквозь иерархизированное здание католичества, с его видимой главой, открыто, но без достаточно веских евангельских и экзегетических подтверждений и свидетельств постулирующей неограниченную авторитетность и непогрешимость не только в сфере практического руководства церковью, но и в качестве основоисточника всякого возможного нового догматотворчества, помимо, поверх — и даже, в известном смысле, вопреки соборному сознанию верующих. Никогда не притязая на укрепление своей духовной власти приемами и средствами светской государственности, православие уберегло себя от роковой для католичества соблазнительной утопии папоцезаризма и лжетеократии, этой родоначальницы всяких последующих лжетеократических религиозных и социальных утопий в среде христианского человечества, и в нем сохранилось преподанное Евангелием великое искусство воздавать кесарево кесареви и Божие Богу; этим православие сумело уберечь себя от столь характерных для латинства явлений агрессивного и ненасытно притязающего клерикализма. Этой своей стороной православие не может не произвести откликов известной симпатии в еврействе, которому, при всей зависимости самого его существования от единственно спаивающей его в конкретно-единое целое национальной религии, всегда была чужда иерократическая идея подчиненности и задавленности внешних форм национального, правового и житейского обихода какими-нибудь чрезмерными влияниями и притязаниями духовных лиц как исповедников, носителей и учителей религиозной и нравственной правды. Точно так же и дух религиозно-нравственной свободы духовного делания и подвига в православии, столь ярко противоположный авторитарно-абсолютистским и законническим устремлениям в католичестве (доминиканство, иезуитство, томизм), несомненно, в чем-то очень важном сходствует с проявившейся в первоначальной стадии хасидического движения у евреев жаждой свободы мистической го умозрения божественной глубины и сверхканонического благодатного и чудесного постижения непосредственности богосыновства, — свободы, не имеющей, конечно, ничего общего с пресловутой свободой совести современной атеистической и вульгарно-эгалитарной демократии. Православию также чуждо самодовольное третирование католичеством чужих вероучений как не вышедших из состояния языческого и до-откровенного и как объектов миссионерски-уловительных воздействий со стороны единственного вероучения, имеющего право на вселенское существование и проявление; последнее обстоятельство представляется особенно важным с точки зрения еврейства как вероучениями представленного в мире одним единственным народом и лишенного в борьбе за свободу своего самопроявления в мире мощи и средств материально-политического характера и поддержки сильных мира сего [23] .

В наши дни православие в России, в первую голову среди всех остальных церквей и вер, исповедуемых ее многоверными и многоязычными сынами, проходит по тернистому пути казней и гонений со стороны воинствующе-безбожной светской власти, находится в положении, аналогичном до-константиновской эпохе преследований со стороны умирающего язычества. Православная церковь, лишенная всех внешних знаков властодержательства и благополучия земного, упорством своего пассивного сопротивления бичам и скорпионам власти, своей независимостью от всяких светских опор со стороны, напр., государственной власти, сознательностью своего подвига и кровью своих мучеников в меру человеческого несовершенства являет собою живое олицетворение завета Нагорной проповеди о накоплении сокровищ небесных. Ее огромный нравственный авторитет и духовное влияние в грядущей России не только на умы простолюдинов, но и на обширные круги правящего и представительствующего слоя страны не может подлежать никакому сомнению. И нам, иноверцам, следует оценить во всей его важности то счастливое обстоятельство, что дух свободы и ценение всякой национальной самобытности в недрах самой православной церкви, не в пример нетерпимому и всенивелирующему католичеству, позволяет нам рассчитывать на положительное отношение с ее стороны к неправославным религиям не как к чему-то по земным, политическим необходимостям терпимому, но по существу отрицательному и вредному, а как к догматическим и культурно-национальным выражениям известных мистически и эсхатологически воспринимаемых реальностей, утверждающих свое бытие в путях осуществления неисповедимых путей Провидения и в чаянии некиих конечных смыслораскрытий и разрешений, не подлежащих человеческому прозреванию.

Здесь мы хотели бы самым настойчивым образом предостеречь от скороспелых и лживых обобщений, на которые так падки в наше время люди, не искушенные опытом великого и подлинного зла или сознательно вводящие других в заблуждение, с болезненным наслаждением копающиеся в мусорных ямах невозвратного прошлого, чтобы выловить в них факты и фактики для оправдания своей злопамятной ненависти. Ненависть вульгарно-атеистических демократов, утопистов и сепаратистов к старому порядку, выражающаяся не в творческом преодолении его тяжелых наследий, а в низменной мстительности по поводу притеснений и гонений, в большинстве случаев придумываемых задним числом, — не останавливается перед распространением на «господствовавшую» в России церковь ответственности за деяния и проявления нетерпимости, в которые она была вовлечена государственной властью в период разложения и упадка последней. Истинный облик русского православия следует искать в основном содержании его догматики и в основных линиях его исторических проявлений, а не в его временных падениях и искажениях, как это делают люди господствующего пошло-атеистического, позитивистского и натуралистического мировоззрения. В особенности ярко проявляется такое грубое смешение существенного и исконного со случайным и нехарактерным у еврейского периферийного интеллигента, встречаясь в нем с его столь характерным болезненно-щепетильным и мнительным отношением к окружающему, нееврейскому миру в особенности поскольку в круг его зрения попадает малейшее проявление деятельного участия со стороны людей этого мира, хотя бы самого объективного и, mirabile dictu, даже симпатизирующего! Мысль эта в последний раз явилась у нас опять-таки в связи с отповедью А.З. Штейнберга на попытку со стороны Л.П. Карсавина занять по отношению к еврейству положительно самую толерантную и благоразумную позицию, какая только возможна в наше время для христианина. Стоило только Л.П. Карсавину констатировать бесспорный факт падения в еврейской душе вкуса и тяги к пророческой и библейской старине ее собственной истории, как уже г. Штейнберг заподозрил его в покушении отобрать у еврейства заодно Бога и Библию. И, тем более, высказанное г. Карсавиным пожелание, чтобы Израиль обратился в христианство, привело г. Штейнберга в такое раздражение, что он заподозрил по этому случаю полноту собственной веры в Бога у своего оппонента. Подобно некоторым психологам, утверждающим, что самое мимолетное возникновение в сознании представления об известном телесном проявлении или действии субъекта уже вызывает, хотя бы в самой смутной и зачаточной форме, попытку соответственной установки нервного и мускульно-осязательного аппарата, — г. Штейнберг усматривает рудименты некиих возможный насилий по отношению к еврейству в невиннейшем утверждении Л.П. Карсавина, выражающем чисто эсхатологическое упование на разрешение религиозно-мистической трагедии еврейства в путях сверхисторических и провиденциальных, а отнюдь не поощрение каких-нибудь миссионерско-обратительских мероприятий в области вероисповедной политики грядущей России. Не помогает Л.П. Карсавину и то, что он самым решительным и не оставляющим никаких сомнений образом не только осуждает даже малейшее проявление давления извне на религиозную совесть еврея, но и отказывается признать большую общую ценность с христианской точки зрения за отдельными обращениями евреев.

Автор этих строк отнюдь не менее, чем А.З. Штейнберг, убежден в самостоятельной и непреходящей ценности иудейства как особой и заслуженной перед человечеством формы религиозного постижения и истолкования божественной Сущности и явленной в откровении сыновней связи с Ней человека. Он верит в право иудаизма утверждать свое бытие среди других, тоже спасающих и обладающих имманентной ценностью перед лицом Божиим религий верующего человечества. Та тревога за конечные судьбы еврейства и за конечную, сверхмировую оправданность в вечности еврейских возражений против христианской догматики и сотериологии, которой автор поделился на предыдущих страницах, вытекает не столько из поколебленности его чисто догматической веры в истинность религии его отцов, сколько из ужаса перед зрелищем глубокого падения и разложения религиозных устоев еврейства, развертывающегося на наших глазах в исторической эмпирии, и особенно бесспорного факта обращенности огромной части человеческого состава передовых слоев еврейского народа в орудие атеистической борьбы против устоев всякой религиозности. Автор верит в возможность возрождения и апологии иудаизма на путях покаяния, очищения и духовного подвига нового религиозно-философского творчества, и именно к этому делу прежде всего призывают настоящие страницы, как к последнему усилию спасения на краю разверзающейся бездны.

При всем том он не может усмотреть ни малейшего признака угрозы религиозной свободе или, тем менее, конечным судьбам еврейства в желательности для Л.П. Карсавина образования евреями в России своей национальной православной церкви исключительно на путях свободного и соборного познания истины христианства. Для всякого верующего, и в особенности верующего христианина, вполне естественно уповать на всеобщее торжество своей религии среди объединенного ею человечества, и кто в открытом признании такого упования видит поводы для беспокойства и «волнения» со стороны исповедников других вероучений, совершает как раз то, в чем А.З. Штейнберг упрекает Л.П. Карсавина, т. е. обличает неполноту собственной веры — если не в истинность догматической стороны своей религии, то — в способность ее утвердить свое бытие путем защиты своей правды и своего завета в этой исполненной борьбы и соперничества земной юдоли, где нет всеобщей, повсеместно утвержденной в людях правды, но есть только непрестанное и неудержимое искание ее, как чего-то заданного в вечности и навеки, и борьба за нее на разных путях и с разной судьбой борющихся.

У нас есть много недоверчивых скептиков, одержимых устаревшими рационально-позитивистскими, скрыто и явно безбожными взглядами на сущность и исторические проявления православия и огульно обвиняющих его, без дальнейшего внимания к многообразному отличию его от латинства, в использовании для целей своей церковной политики тех средств, которыми именно латинство пятнало себя столько раз в истории. Для них главным образом мы хотели бы в заключение настоящей главы напомнить о весьма характерном, но малоизвестном эпизоде из истории русского церковно-общественного движения в один из периодов наиболее обостренного его напряжения и оживления. Мы имеем в виду один из многочисленных литературно-полемических споров между т. н. иосифлянами и заволжскими старцами на рубеже XV и XVI столетий, имеющий огромное и весьма показательное значение как раз для нас, евреев; вспоминая его, приходится лишний раз пожалеть о том, как мало знакома была всегда наша периферийная интеллигенция с теми эпизодами из истории нашего русского отечества, которые непосредственнейшим образом нас, евреев, касаются, и как часто судит она об этой истории чисто дедуктивно, без знания ее конкретных фактов, по привычным шаблонам и меркам, удержавшимся наследственно со времен многострадального странствия наших предков через страны «просвещенного Запада».

Ересь жидовствующих, проникшая на Москву в конце XV века (за точное время возникновения ее на московской почве можно принимать год появления в Новгороде киевского еврея Схарии — 1471-й, по новгородской Софийской летописи — 1467 или 1475 г.), одно из характернейших явлений старинной, даже — скажем словами Л.П. Карсавина — исконной связи еврейского народа с Россией, до сих пор остается сравнительно очень мало исследованным даже в русской исторической и сектантской литературе; в еврейской же среде это поистине изумительное явление осталось, кажется, решительно никем не замеченным [24] . Мы можем поэтому только в самых общих чертах утверждать, основываясь на некоторых дошедших от тех времен памятниках (гл. обр. сборнике обличительных проповедей преп. Иосифа Волоцкого-Санина, знаменитого родоначальника иосифлян, под названием «Просветитель, сиречь ереси жидовствующих обличение»), что движение это, стремившееся к более глубокому проникновению религиозно-общественной, семейной и частной жизни началами Ветхого Завета и, в своих крайних проявлениях, к некоторой рационализации евангельского предания о Спасителе и приближению православной догматики к религиозным началам иудаизма, — нашло отклик в некоторых высокопоставленных и просвещенных кругах тогдашнего московского общества. Учения жидовствующих находили защиту многих выдающихся представителей религиозной мысли и церковной иерархии во главе с митрополитом Зосимой; «Псалтырь жидовствующих», переведенная с оригинального текста крестившимся евреем Феодором, пользовалась широким распространением; ереси покровительствовал двор во главе с вел. князем Иваном III Васильевичем и виднейшими представителями московской приказной бюрократии (дьяки Курицын, Истома, Сверчок и др.). Интересно также, что движение это совпало и переплелось с одним из важнейших событий в исконной борьбе Москвы против политических и религиозных веяний с Запада — уничтожением самостоятельности и вечевого народовластия в Новгороде, в то время являвшемся передовым постом не только Московской Руси в ее обороне против Швеции и Литвы, но и русского православия в его вековечной борьбе против латинства. Это выдвинутое на запад географическое положение Новгорода, с другой стороны, делало его проводником на Русь некоторых западных течений. Так, ересь жидовствующих в своем хронологическом начале сливается с исходом широко распространенной, особенно в Новгороде и Пскове, ереси стригольников, в которой непосредственно отразилось движение флагеллантов, возникшее под впечатлением чумного мора в Европе в конце 40-х годов XIV столетия (памятного евреям по страшному пражскому погрому 1348 г.). Именно изменнические симпатии к латинскому польско-литовскому государству со стороны некоторых слоев новгородских горожан и послужили непосредственным поводом для крутой расправы с Новродом вел. князя Ивана Васильевича.

Неожиданные успехи жидовствующих и общественный размах их движения, естественно, вызвали тревогу в среде ревнителей православия. И вот тут-то по вопросу о допустимости насильственных мер против соблазнившихся овец из стада Христова и их еврейских или еврействующих соблазнителей возгорелась полемика, в своем ходе и конечном завершении исполненная величайшего «актуального» интереса для наших времен неразборчивого и некритического, исполненного предрассудков и нетерпимости «европейничания», достигающего в еврейской периферийной среде столь уродливых размеров.

Выступивший на «активную» борьбу с жидовствующими новгородский архиепископ Геннадий еще действовал главным образом мерами увещания и христианского просвещения (изданная в 1499 г. так называемая Геннадиевская библия; поощрение школ и повышения уровня образования духовенства). Но суровый Иосиф Санин, игумен Волоколамского монастыря, прославившийся впоследствии защитой канонической законности церковного владения земельными имуществами, уже требовал примерной расправы с еретиками со стороны государства: «подобаеть еретика и отступника не токмо осуждати, но и проклинати, царемъ же и княземъ и судiямъ подобаетъ сихъ и въ заточенiе посылати и казнемъ лютымъ предавати». Припомним, что как раз в эти самые годы на Пиренейском полуострове аррагонско-кастильская держава добивала последние остатки кордовского халифата и что последняя, отчаянная борьба за обладание мусульманской и еврейской Гренадой шла не только под гром пушек, осаждающих крестоносных воинств Фердинанда и Изабеллы, но и при зловещем свете от костров многочисленных аутодафе, воссылавших ad majorem Dei gloriam дым от многих тысяч тел магометанствующих и еврействующих еретиков. Дальность расстояния не помешала слухам о гекатомбах инквизиции дойти от залитой солнцем Гренады до занесенных снегом высот Кремля, и Геннадий новгородский прямо ссылался на «шпанского» короля Фердинанда Католика, «как он свою землю очистил».

И есть, по нашему разумению, нечто чрезвычайно знаменательное для грядущих судеб православия и законное основание для гордости у его защитников против воинствующего латинства и насильнически-завоевательной гордыни Запада в том поразительном факте, что в то время, когда на кострах инквизиции сотнями тысяч сожигались истинные, а еще более — мнимые еретики, при покорном благоговении или кровожадных выкриках падких на зрелище чужого мучения городских толп, — в «варварской», захолустной, подснежной Московии нашлись люди великой религиозной совести, пламеневшие огнем истинной веры и любви к страдающему человечеству. Эти люди не поколебались выступить в защиту преследуемых и гонимых во имя не умирающих в человечестве начал любви и милосердия, во имя Божие: «Намъ въ новой благодати яви Владыко Христос любовный соузъ, яже не осуждати брату о томъ, но единое Богу судити согрешенiя человеческая, рече: не судите, не осуждени будете» (из «Послания заволжских старцев»). Еще и сейчас не пришло время для справедливой оценки идейного наследия, завещанного «великими старцами» Нилом Сорским (Майковым), Вассианом Косым (кн. Патрикеевым) и другими подвижниками и проповедникам вышедшими из дремучих глубин заволжских лесов, грядущим векам русского искательства Бога и правды. Страстный пафос проповеднического обличительства заволжских старцев против любостяжания монастырей и духовенства и против проникновения в православие прямо заимствованных с латинского Запада соблазнов о земной, телесно-карающей и казнящей силе царствия мира сего, — не избег, в конце концов, той же трагической участи, которая всегда бывала уготована в нашей грешной земной юдоли для всего истинно пророческого и возжаждавшего последней правды. Живая сила заволжских скитов была распылена или телесно истреблена по проискам их более практичных, энергичных и житейски-ловких противников. Но главное дело жизни этих печальников за народную правду было довершено, позор инквизиционных костров и застенков минул русскую церковь, и отдельные случаи ее падения в следующих веках ее «паралича» (говоря языком современной религиозной интеллигенции) — одобрение преследований сектантов и раскольников светской властью [25] — все же никогда даже отдаленно не может быть сравниваемо с огненным безумием латинской нетерпимости, и последние пятна на ее ризах ныне очищаются на костре ее собственного мученичества, возженном рукой безбожников.

Нить рассказа о единственной в русской истории попытке со стороны некоторых церковных кругов учредить нечто в роде и духе католической инквизиции для преследования заблудших овец стада Христова мерами насильственного понуждения — попытке, имеющей для нас, евреев, помимо общечеловеческого интереса, еще интерес особенно тесной связанности с историей наших путей к России и в России — привел нас в соприкосновение с исполненными пророчески-обличительного духа историческими фигурами непримиримых противников этой затеи, уже тогда провидевших грядущую мировую роль русского православия в его борьбе с католическим Западом. Этим несколько неожиданным образом мы приходим в заключительной части нашей работы к ее исходному пункту, завершая некий круг; ибо к церковно-мистическим и социально-политическим идеям заволжского старчества раннего XVI века, с большой страстностью и патетическим подъемом возвысившего голос в защиту исконных идеалов божеской и человеческой правды, живших в основной социальной толще русского народа во все времена его исторического существования, некоторыми евразийскими писателями возводятся основные элементы евразийской религиозной, историософской и социальной идеологии [26] . Отнюдь не беря на себя задачи дать на предлежащих страницах систематическое изложение этих учений в их общем и принципиальном виде и отсылая за этим к евразийской литературе, достигшей за несколько лет существования евразийства почтенных для условий и масштабов вынужденной эмиграции размеров, мы попытаемся только дать здесь посильное истолкование некоторых пунктов евразийского миросозерцания в приложении к конкретному религиозно-философскому, социальному и политическому содержанию многотрудной еврейской проблемы в свете возможных и желательных ее разрешений на почве России-Евразии и с точки зрения развитых на предыдущих страницах соображений о роли, сыгранной еврейством в событиях русской истории нашего времени, ее смысле и истинных причинах.