Чтение онлайн

В сети этого утопического замысла оказался уловленным, за весьма малым числом исключений, как уже было говорено выше, весь наличный состав еврейской периферии, — в смысле если не практически-политической деятельности, то — теоретико-идеологических притяжений и симпатий. Позиция немногочисленных безусловных противников большевизма среди еврейской периферии может быть объяснима мотивами материального характера вроде потери конфискованного имущества, вынужденной эмиграции и т. п., вследствие чего эта позиция много проигрывает в своей нравственной ценности [8] (что, скажем мимоходом, верно также и для многих русских деятелей ультраправого, и конституционно-европействующего лагеря). Но было бы величайшей ошибкой мерить той же меркой повальное увлечение еврейской периферии экстремистскими утопиями, прилагать к нему что-нибудь вроде марксистского метода и объяснять его неблагоприятным экономическим положением бесправной и забитой при старом порядке массы. Коммунистические кормильцы и благодетели еврейского населения из евсекций любят подолгу, скучно и напыщенно ораторствовать на тему о воспоминаниях из недавнего прошлого, столь жестокого и несправедливого к этой забитой и нищей массе, доведенной именно сейчас, в результате «удавшейся» революции, до положения поистине кошмарного и непредставимого. Но все это делается больше по служебной обязанности и по привычке; в глубине же души, в каких-то остатках совести такой «строитель социализма» не может не быть до известной степени смущен тем обстоятельством, что, происходя сам в очень многих случаях (для еврейской части коммунистической массы позволительно будет сказать — в большинстве случаев) из среды отнюдь не пролетарской, он не может приложить столь фанатично им боготворимого марксистского метода к объяснению жизненного пути своего собственного и столь многих ему подобных. Явление фанатической преданности коммунистической утопии со стороны сыновей фабрикантов, банкиров и ростовщиков именно для нас, которым материалистическая доктрина не только религиозно-нравственно отвратна, но и теоретически предстает как нечто ложное и надуманное, и ценящих как раз реальность идеалистической стороны человеческой природы и характера, — именно для нас оно еще само по себе не заключало бы в себе невозможного или необъяснимого, представляясь неким запоздалым аналогом старого дворянства. Но в том-то и дело, что вся нравственная отвратительность описываемого явления заключена здесь вовсе не в сомнительности персонально-классового происхождения того или другого коммуниста, а в полной, кричащей несогласованности его утопических теорий с типично буржуазным личным образом жизни. Но внутри Советской России специфически еврейские явления этого рода тонут в море всероссийской свистопляски сов-буржуазного и нэпманского разгула; поэтому указываемое противоречие между догмой искренно исповедуемой лжерелигии и житейски-бытовым обликом ее адепта с гораздо большей частотой своего классического образа может быть наблюдаемо здесь, за границей, на учащейся еврейской молодежи как из Сов. России, так и в гораздо больших количествах из лимитрофных государств и на еврейских служащих, которыми забиты всяческие полпредства и торгпредства. Здесь — и притом отнюдь не только в совести самих обладателей марксистского «миросозерцания» в счастливом соединении с недурными карманными средствами — вхождение в разного рода комсомолы, межрабкомы и прочие т. п. организации вовсе не несовместимо с правом вести широкий «буржуазный» образ жизни. Что замечательнее всего, яркое, кричащее противоречие, здесь обнаруживаемое, отнюдь не расхолаживает их даже действительно бедняцкого и пролетарского происхождения и состояния товарищей, и мы наблюдаем здесь повсеместное проявление совершенно непонятной широкой терпимости, вопреки и принципам коммунизма, и практике обожаемой коммунистической власти внутри России. Здесь положительно можно видеть преодоление классической марксистской догматики с постулируемой ею непроходимой пропастью между классами и состояниями в результате отчужденности и антагонизма материальных интересов, на путях некоторого нового явления, которое, кажется, без особых натяжек может послужить неожиданной и курьезной иллюстрацией к устанавливаемому и выдвигаемому евразийством принципу идеократии. Конечно, в большей степени это явление, лишь на первый взгляд кажущееся странным, может быть введено в общие рамки снисходительного и более чем терпимого отношения к воинствующему коммунизму, проявляемого, например, здесь, на Западе, в кругах явно и беспримесно «буржуазных», от которого опять-таки, наверное, переворачиваются в гробу кости старого Маркса. Будучи совершенно необъяснимо с точки зрения ходячей теории марксизма и даже являясь для нее известного рода experimentum crucis, оно заключает в себе мало удивительного для наблюдателя; вооруженного широкими культурно-историческими обобщениями, выдвинутыми шпенглерианством и евразийством и ставящими и буржуазность и социализм внутрь одних и тех же скобок заполонившего весь Запад фаустовско-европейского, эпигонствующего мещанства.

Тем не менее явление исповедания одних и тех же воззрений, да еще в такой фанатически-исступленной форме, на сущность общественно-экономических и политических отношений со стороны людей, причисляющих себя к экономически весьма различным группам и классам общества, а также факт сравнительно весьма мирного и взаимно-снисходительного общественного сожительства главных идейных течений среди еврейской периферии, хотя принципиально очень сильно расходящихся; далее, неспособности всех их одинаково воспринимать катастрофическую трагичность переживаемой эпохи, глубину и широту ее сдвигов — все это только для поверхностного взгляда должно представляться чем-то положительным и достойным подражания со стороны других народов (подобные голоса приходится иногда слышать). На самом же деле оно свидетельствует о полном нравственном и умственном оскудении и опустошении еврейской души, об утрате ею способности к зрячему и решительному различению, о позорном рабстве ее у лживой и человеконенавистнической утопии, о полном отходе на самый задний план ее сознания важнейших религиозных и культурно-исторических проблем нашего страшного настоящего. Проявляющееся вовне национальное единство и спайка есть, может быть, вещь весьма почтенная и заслуживающая всяческой похвалы, но обнаруживающаяся в столь наивных и элементарных формах сила «голоса крови» слишком громко свидетельствует о том, что, несмотря на свой неистово-шумливый коммунистический, демократический или сионистский — смотря по обстоятельствам — фанатизм, бескрылая, дряблая душа периферийного еврея вследствие основного порока ее религиозной природы не способна ни на сильную любовь, ни на сильную, мужественную и зрячую ненависть. Ей не по плечу настоящее, героическое увлечение важною и значительной идеей, требующей от своих приверженцев не только великих усилий и преодолений, но и тяжелейшей, может быть, жертвы, мыслимой в жизни человека: отхода и отчуждения от близких, домашних и единокровных его во имя властно зовущего в сторону от них идеала, во исполнение одного из самых трагических заветов Библии (Матф. X, 35, 36).

На взгляд наблюдателя, эта духовная инертность, несмотря на внешнюю экспансивность и суетливость, столь часто нас неприятно поражающую в еврее вообще, а в периферийном — в особенности, только накладывает новые сочные мазки на старый, давно всем известный и приевшийся портрет последнего; она придает правдоподобие и обоснованность попытке кратко охарактеризовать его во всей полноте его серого, безблагодатного явления, как существо поистине вечнокомическое. Это вечнокомическое в существе еврейско-периферийного типа часто ошибочно принимается за некоторое подобие элемента трагического — как вследствие необычности сочетания комичности с вечностью, так и вследствие неправильного и неразборчивого перенесения на его трафаретную, лишенную положительного содержания и определенной биографии личность идей и реминисценций, навеваемых созерцанием действительно и имманентно трагической судьбы религиозного и исторического еврейства.

Проявляя в гипертрофированных размерах все ту же мощь национальной спайки и «голоса крови», те представители еврейской периферии, которых их собственные официально проводимые взгляды и воззрения не поставили за пределы возможности общения с русской некоммунистической интеллигенцией, всячески пытаются представить максималистско-утопическое неистовство, явленное нашими соплеменниками в процессе и осознании революции, как результат многолетнего и систематического правового гнета, этого действительно исполненного чувства безвыходности и обреченности окаменения, в котором держал периферийного еврея грозный василиск довоенного самодержавия. Нет сомнения, что известная часть этого явления, если отвлечься от глубины его идейного захвата и от широты его количественного размаха, может быть объяснена и понят в силу печальных ассоциаций прошлого. Но успокоиться на подобном однобоком и недостаточном объяснении, оставляющем далеко в стороне настоящую, глубинную суть дела, не может и не должен никакой еврей, не желающий быть сопричисленным к прозаическому ордену еврейской периферии и дорожащий тем, что есть истинно ценного и непреходящего в религиозно-культурном и историческом наследии его многострадального народа. Такой еврей должен прежде всего признать, что ряд ошеломляющих метаморфоз, претерпленных традиционным нравственно-бытовом ликом периферийного интеллигента, именно своей неожиданностью, своим появлением в полном смысле ex abrupto, ставит непреодолимые препятствия на пути всякой попытки связать его некоторым причинно-следственным рядом со всем известными явлениями хронологически недавнего прошлого. Ибо принципу е nihilo nihil fit подвержена, прежде всего, именно всякая внешне-каузалисгическая прагматика наличной данности, от которой ускользает смысл и объяснение явлений, аналитически несводимых к исходной группе исходных феноменов и в ней вперед не заданных. Мы выше постарались показать, какое разнообразие отрицательных и отвратных черт, прежде, казалось, ему абсолютно чуждых, выказал периферийный еврей в своем активном и даже пассивном соучастии в процессе революции. Черты эти мы поэтому всецело исключаем из области возможности какого бы то ни было сведения к чисто механической реакции и последействию на прежде оказываемое правовое и бытовое ущемление и отталкивание. Мы ищем истинных онтологических оснований явленного в наши дни периферийным еврейством изуверски-кликушеского самопожертвования ради зла не вне, а внутри его духовного существа, нравственно искаженного и душевно изломанного тяжелым, длительным кошмаром некоей лжерелигиозной и лжемессианской эсхатологии. Последняя есть не что иное, как грубоматериалистический суррогат тех истинных и идеальных мессианских упований на конечное, метаисторическое завершение судеб земли и человека, которое свойственно еврейскому религиозно-культурному примитиву так же, как и остальному религиозному человечеству. И поэтому мы верим, что истинное, конечное и высшее благо самого же еврейского народа требует от него мужества, достаточного для того, чтобы, отбросив малодушные и трусливые оправдания и самооправдания исторического и нравственного детерминизма, без умалчиваний и двусмысленностей, признать и подъять на свои рамена все бремя того его тяжелого греха перед Богом, Россией и самим собой, который олицетворен в его периферийном, доныне передовом и водительствующем слое и явлен был с небывалой, предельной отчетливостью как некоторая ясно видимая и отделимая струя в зловеще-феерическом зрелище великого русского распада наших дней.

Отрицательное отношение периферийного еврея к власти в ее историческом преемстве, государственно-политических заданиях и реально-общественных проявлениях; его Целыми поколениями прививаемый и пестуемый пассивный анархизм и внешнее (многими ошибочно принимавшееся за внутреннее) непротивленчество в связи с ужасами, безобразиями и насилиями, проявленными в революции от самого ее начала, — все это заставляло скорее ожидать, что он отнесется к ее восторжествовавшему аспекту по меньшей мере с пассивным воздержанием отвращения и осуждения. Неожиданно он обнаружил волю и вкус к активному участию в отправлении функций революционной власти, когда провозглашенный коммунистами социальный соблазн абсолютно и всецело земного устроения судеб человечества, вне всякой зависимости от религиозных, иррациональных и идеалистических начал, встретился с издавна утвержденной в сознании периферийного еврея лжемессианской утопией осуществления некоего тысячелетнего царства еще здесь, в земной юдоли, еще в условиях пребывания в оболочке земной персти и в подчинении законам времени и пространства, но уже в наставшем для человечества потустороннем, метаисторическом состоянии. Ибо провозглашенный революционным марксизмом пресловутый прыжок из царства необходимости в царство свободы, призыв к которому столь громко отозвался, в частности, в сердцах еврейских радикалов и социалистов, собственно и означает на талмудическо-фокусническом языке марксистско-диалектической эквилибристки именно этот, покуда с большей или меньшей полнотой осуществленный в большевизме, метафизический прыжок. Из царства и стихии истории, издревле, насколько хватает памяти и прозрения людского, существенно свойственных человеку как творцу и осуществителю в ней и из нее героически-страдальческого мифа о самом себе, произведен прыжок в царство предисторическое, дочеловеческое и нечеловеческое, в царство ничем не возмущаемой растительной сытости, в молчаливое, никакими устремлениями, усилиями и преодолениями не тревожимое, плоское и рационалистическое, двухмерное царство смерти. То чувство нездешней жути, какой-то полной, конечной потусторонности и отделенности от остальных линий развертывания исторических судеб человечества, испытываемое нами здесь при попытке духовной установки на интуитивное созерцание и освоение картины жизни советской страны, конечно же, не сводимо в последнем счете ни к ужасу, внушаемому предельным деспотизмом власти, ни к чувству страшного понижения ценения человеческой жизни и личности или всеобщей материальной дороговизны, трудности и скудости жизни, ни к ощущению ее всеобщей неуверенности и неустойчивости. Но лежит в основе этого чувства именно непосредственное ощущение вырванности и удаленности громадной и великой страны из русла вселенского протекания исторической стихии, в которой и которой живо человечество; и гнетущее сознание достаточности и адекватности чисто биологических и естественноисторических категорий и терминов для вмещения происходящих в ней процессов и экспериментов, при всей их важности, основоположности, глубочайшей интересности и поучительности для всей суммы грядущего исторического опыта человечества.

Всякий, кто не упускает из области прочно усвоенных его сознанием фактов предзаключенность доктрины большевизма во всех ее сторонах и выводах — если только отвлечься от максималистической концентрированности и изуверства ее русских идеологических и социальных проявлений — в старых европейских рационалистических и позитивистских учениях, — с небольшой затратой труда, при априорной уверенности в полном успехе своих поисков, найдет и в духовных течениях современной Европы это упорное и систематическое стремление к выводу человечества из его извечной заключаемости и специфической определимости стихией и категориями историческими. Если даже не иметь в виду всем известных просветительских и материалистских догм, унаследованных от «прогрессивных» воззрений XIX века огромным большинством европейских социалистических партий, то это сознательное стремление к выводу грядущих судеб человечества из сферы имманентной исторической трагики и к замене ее состоянием обеспеченности мещански-сытого спокойствия, можно проследить и в пацифистских, консолидационных и паневропейских движениях нашего времени. До чего истончился и выдохся некогда могучий идеалистический порыв к великой, хотя и утопической цели насаждения на земле вечной treuga Dei, как много чудовищного лицемерия или обманчивого самоусыпления в пацифистских речах о предотвращении кровопролитий грядущих войн, — можно видеть из терпимого, сочувственного и хвалебного отношения к ужасным кровопролитиям, сопровождавшим доныне все великие революции, столь характерного для среднего демократического европейского пацифиста, прочно воспринявшего мнение о революции как о «варварской форме прогресса». Впрочем, стремление к «консолидации» отношений политических и территориальных, возникших по мирным договорам, закончившим великую войну, и противодействие попыткам пересмотра этих договоров свойственно в первую очередь правящему слою государств, в результате войны возникших или увеличивших свою территорию без всякой соразмерности ни с направлением и интенсивностью довоенных национальных устремлений соответствующих, ныне «большинственных» и господствующих народов, ни с размерами произведенных ими в войне усилий и понесенных жертв, — и от новой войны могущих только либо потерять, либо, в лучшем случае, ничего не выиграть. Пацифистские же настроения среди народов, испытавших ужас и унижение поражения, поскольку, они и там распространены во многих, даже не социалистических кругах общества, являются точным показателем размеров и интенсивности национально-государственной деморализации этих народов в результате поражения и зачастую проявляются в самозабвенно-изуверских и нравственно-отталкивающих формах самооплевания и доносительства. Паневропейство, которое в русской среде часто сближается и сопоставляется с евразийством на основании мнимой общности поверхностно понятного и усвоенного признаков культурно-исторического самоосознания и самоограничения некоторых более или менее точно установленных географических миров, — паневропейство на самом деле глубочайшим образом от евразийства отличается полным отсутствием активно-творческой воли к выполнению каких-либо подлинно великих заданий мирового размаха. Оно является на самом деле открытой манифестацией всеевропейского пораженчества и оформлением ликвидации претензий на былое — действительное или мнимое — водительство исторических судеб земного человечества. Оно пытается организовать спасение жалких остатков всеевропейского патриотизма времен культурного цветения гордой цивилизации Запада и его самоутверждения и самовозвеличивания во вселенских масштабах, но в то же время отнюдь не подвергает старых европейских лженачал космополитического насильничества и мнимого универсализма какой бы то ни было ретроспективной критике и пересмотру в свете тяжкого исторического и нравственного опыта пережитой катастрофы. Тем менее склонен паневропеизм призывать к освежению и преображению старых европейских философско-исторических умозрений новыми метаисторическими и религиозномистическими точками зрения, преодолевающими обветшалые позитивно-рационалистические шаблоны, будучи в этом смысле эпигоном и последышем старой линии развития европейского интеллекта и мирочувствования.

После сказанного выше становится понятным увлечение интеллигентных слоев западного еврейства (исчерпывающих, в сущности, весь наличный человеческий состав его) пацифизмом, паневропеизмом и глубоко упадочным явлением Лиги Наций, являющейся, в сущности, организацией утверждения созданного в Европе мирными договорами положения, надзора за этим утверждением крупнейших европейских держав, внушения побежденным и униженным необходимости примирения со своим положением, да еще тревожного и недоверчивого наблюдения за глубоко непонятной и ненавистной Россией и закрепления ее политического и территориального ослабления [9] . Дифирамбы еврейских верхов Лиге Наций и связанность с нею англо-сионистских проектов даже дали сильный козырь в руки крайних антисемитов, считающих Лигу одним из орудий осуществления пресловутых еврейско-масонских планов захвата владычества над человечеством.

И вот этот свирепый, злобно-утопический лозунг вывода, в планетарном масштабе, человечества из царства истории в царство рационального учета, экономики, биологии даже просто травоядно-сытой зоологии, оказался идеальным разрядителем для энергий, аккумулированных в охолощенной и озлобленной душе периферийного еврея. Утилизируя с присущим ему неоспоримым практическим чутьем всяческие оказавшиеся в России под рукой инородческие массы (латышские, венгерские, китайские, немецкие и т. д.), большевизм широко использовал лжемессианский пафос еврейской периферии, быстро и верно оценил его надежность в смысле возможности неожиданно-рецидивных увлечений какими бы то ни было метафизическими, иррациональными, патриотическими и пр. «предрассудками» и возложил на нее задание быть избранным сосудом для хранения некоторых из самых ценных специй и составов кухни коммунистической благодати. Мы считаем, что было бы огромной ошибкой связывать с периферийно-еврейской стихией в большевизме все проявления этого гигантского и многообразного феномена, и некоторые его стороны, например бесшабашный разгул почуявшей полную свободу разрушения низовой народной стихии, упоение солдатско-матросской вольницы массовым истреблением невинных, огромный территориальный размах и пафос дерзновения воистину планетарного, — все это только искусственными ухищрениями застарелого предубеждения можно было бы связать с проявившим себя в революции элементом par excellence еврейским. Тем не менее некая струя этого элемента, которую мы выше попытались посильно очертить, и притом струя идейно и персонально-количественно (как в абсолютном, так и в относительном смысле) достаточно значительная и выделяющаяся среди бурных и мутных перекатов грандиозного прибоя, — может быть отчетливо различена, и притом во всех отраслях и областях социалистического разрушения и «строительства» — хозяйственного, политического, дипломатического, военного, технического и т. д.

С другой стороны, для дрябло-скептического и глубоко негероического и нетворческого духа периферийно-еврейского революционера осталось, даже post factum, навеки скрытым и непостижимым чудом нарождения нового инстинкта и пафоса национально-государственного делания [10] , забрезживших по ту сторону бездонного окаянства, бунтарского похмелья больной русской души, как выход сквозь глубочайший провал, через жуткий мрак ахероновых водоворотов — к антиподам, к звездам, на дневной свет солнца истории. И мы убеждены, что именно здесь скрыт под бушующей поверхностью взбаламученного российского моря тот духовный водораздел, с которого будущие изыскания обнаружат и проследят расхождение двух, от начала разноокрашенных, но прежде слитых и перемешанных до нераспознаваемости духовных стихий, представительствующих оба главных национальных ингредиента, сыгравших свою роль в великой смуте наших дней. И именно в проявившейся здесь неспособности периферийного еврея до конца сопутствовать своему русскому собрату и соучастнику не только в изуверском рабствовании началам зла и разрушения, но и в преодолении их из глубин собственного творческого духа для выхода в новую жизнь, в этой органически ему присущей духовной ущербленности и половинчатости — коренится основание грядущего сурового исторического приговора над его замыслом и делом.

Мы надеемся, что достаточно определенно наметили ту область и те планы, в которых может быть поставлен вопрос об ответственности и размерах еврейского участия в революции. Мы по совести убеждены, что уже одни внешние пространственные и численные масштабы и эффективный размах революции в сопоставлении с истинными размерами численности еврейской периферии и идейной значительности ее духовно-культурного творчества исключают возможность рассмотрения этого вопроса в плане причинно-следственном, то есть том плане, который так часто стоит в центре внимания вульгарно-антисемитских исследований корней и причин российской катастрофы. Присутствуя при споре между русским и евреем о генезисе русской революции, об ответственности евреев и т. п., чувствуешь вчуже неловкость — прежде всего от грубого смешения планов и точек зрения, проявляемого с обеих сторон, и уже потом от недооценки истинных размеров культурно-бытового расхождения русского правящего слоя старого порядка с основным народным примитивом и возникших отсюда трагических недоразумений и тупиков — со стороны русского; и от потуг на детерминистское оправдание и выгораживание еврейских тяжких грехов всяческими действительными и мнимыми страданиями при старом порядке и от всего остального устаревшего и легковесного арсенала доводов — со стороны еврея. И необходимо когда-нибудь и нам, евреям, понять, что голос истинной совести, поскольку она еще сохранилась в тех из нас, кого не смыли и не унесли в пропасть изуверского материализма мутные волны периферийного, безбожия, — этот голос повелительно диктует необходимость открытого и искреннего признания того, что во многих ужасных сторонах и явлениях революционной катастрофы проявились начала, в которых при внимательном и беспристрастном наблюдении нельзя не заметить их слишком компрометирующего родства с продуктами религиозно-культурного вырождения и распада еврейской души в связи с утратой ею живого чувства мессианского призвания в этом мире перед лицом Божьим и человечества. В этом смысле была бы проявлением нестерпимого духовного высокомерия, лишним подтверждением давнего мнения об «иудеев роде, строптивом и лукавом», совершенно безнадежная попытка отрицать нашу вину и ответственность за эти явления, не в плане количественном и причинно-следственном, но в порядке отношения между некоей платоновой идеей и ее пусть неявственным и несовершенно адекватным, но реальным земным осуществлением; в этом смысле вина наша рано или поздно будет поставлена на суд истории и совести религиозного человечества.

Наша настоящая попытка обосновать необходимость, для нас, евреев, оставить столь привычную и давно облюбованную позу угнетенной невинности и воспринять наличность тяжелой, больной и многосложной русско-еврейской проблемы, прежде всего, как обращенный к нам самим призыв к действенному подвигу покаяния и очищения от своих собственных духовных немощей, — примыкает если не в принципиальной мотивировке, то в конечных стремлениях и чаяниях к призыву И.М. Бикермана. Привычно ассоциирующемуся с этим именем выступлению его политического и литературного соратника Д.С. Пасманика поскольку мы имеем здесь, главным образом, в виду его книгу «Русская революция и еврейство», нам приходится, наоборот, отказать в какой бы то ни было принципиальной ценности, и писать об этой книге нам тяжело и неловко — той неловкостью от чужого нежелания понимать до конца, о которой мы только что писали. Г. Пасманик недаром еще и до сих пор причисляет себя к приверженцам сионистической утопии, значительно порывающей смысл и ценность его, по-еврейски немного слишком шумной и суетливой, «активистской» деятельности. Не отсюда ли черты утопического высокоумия и надменности в этом с виду мирнейшем апологете прогресса, культурности, европейскости и конституции с весьма ясно выраженными самоопределенческими и полонофильскими симпатиями и подозрительно-снисходительным отношением к территориальному разграблению России в уплату за вожделенную интервенцию или даже просто ни за что. (Это положительное и вполне прогрессивное отношение г. Пасманика к последнему крику европейской политической мысли — самоопределению «вплоть до» — пропагандируется им с большой и, по нашему мнению, именно для еврея несколько излишней и неуместной настойчивостью.) В противоположность И.М. Бикерману, у которого пафос патриотического обличительства обращен к его собственным единоверцам, г. Пасманик даже и на немалой высоте своего общественного и политического авторитета не забыл ничего из наших старых и скверных провинциально-местечковых привычек, самой худшей из которых была априорная уверенность в собственной правоте и проистекавший отсюда апломб обличительного поучения, обращенного всегда только к чужому лагерю «притеснителей» и «недоброжелателей». Не обладая чувством меры и такта, столь мало, к сожалению, свойственным нам, евреям, г. Пасманик не замечает, что весь пафос его книги направлен не столько против большевизма и антисемитизма, сколько против христианства, обращающегося под его пером чуть ли не в сокровенную причину и исток большевизма; он не только любит обличать своих христианских оппонентов в плохом повиновении заветам Христа, но и не воздерживается от бестактных и даже вчуже раздражающих шпилек против религиозной догмы христианства вообще. Весьма похвальные патриотические чувства г. Пасманика по отношению к России, конечно, выгодно отличают его от остальной богооставленной и безблагодатной, серой массы еврейской периферии, о которой так много говорилось на этих страницах, но все же не избавляют его от сопричисления к ней по ряду существенных признаков, из которых важнейший состоит в полной слепоте и нечувствительности к истинным, онтологическим корням иудейско-христианского спора во всей его сложной многозначительности и тысячелетней длительности. В своих воззрениях на сущность, значение и жизненность евангельских истин г. Пасманик не возвышается над скудоумными воззрениями уничтожающего большинства еврейской интеллигенции на христианство и его мировую роль и от трагически-неизбывных проблем богочеловечества, искупления, непротивления и аскетизма пытается отделаться, как и они, плоской шуткой. Но это высокомерно-пренебрежительное отношение к христианству и его трагическим судьбам в этом мире не проходит для Пасманика и его собственного дела безнаказанным, и он не задумывается и свою собственную религию свести к простому агрегату нравственно-практических максим. Вся преисполненная неизбывным, высочайшего напряжения трагизмом символика и мифология Ветхого Завета под его рукой рассыпается мелким бесом ложных заветов суетливого оппортунизма и устроительства малых дел мира сего: Убежденный поклонник прелестей европейско-демократического юридизма в области общественных отношений и связанного с ним глубокого внутреннего отъединения человека от человека, г. Пасманик, впадая в гордыню ложного минимализма, не просит для евреев от будущей России ничего лучшего, чем пресловутое равноправие, и вместе со всей надменной и строптивой еврейской периферией всячески подчеркивает во всеуслышание свое нежелание и непрошение «любви» и более задушевных и человеческих отношений. Не только общий тон и стиль его книги, неприятный, высокомерный и широковещательный, но и его упорное стремление поставить всю многотрудную сложность русско-еврейского спора в плоскость какого-то судебно-состязательного процесса и характерная для его фанатического, но неглубокого западничества тяга к проведению характерно-европейской, индивидуалистической точки зрения на исключительно персональную ответственность большевиков-евреев — вряд ли посодействуют достижению Д.С. Пасмаником цели его и чрезмерных, и слишком скромных устремлений.