Чтение онлайн

Сразу после принятия Устава специальным распоряжением Военного министерства число евреев, претендующих на перевод из вольноопределяющихся в офицеры, было ограничено тремя процентами, а еще через год прием евреев в военные и юнкерские училища был полностью запрещен. В результате с 1874 по 1917 г. правом на получение офицерского чина в России воспользовалось всего девять евреев, из которых только один — Герцель Цам — заслужил офицерские погоны благодаря отличной службе. Остальные восемь — дети крупнейших еврейских банкиров — были зачислены в офицерский корпус из соображений сословного престижа и в знак готовности еврейской аристократии служить царю и отечеству. По личному распоряжению Ванновского и высочайшему дозволению Александра III в корнеты запаса 17-го драгунского Волынского полка были произведены сыновья барона Гинцбурга, Альфред и Александр; разумеется, ни тот ни другой не собирались посвящать себя военной службе{494}. Но даже в их случае вопрос о производстве в офицерский чин рассматривался на уровне военного министра и царя как нечто исключительное и не претендующее на создание прецедента{495}.

На фоне строжайшей секретности николаевского времени публичность статистики в целом и военной статистики в частности оказалась в числе важнейших завоеваний эпохи Великих реформ{496}. В Военном министерстве реформа 1860—1870-х годов шла по двум основным направлениям: финансовому и информационному{497}. Первое было связано с повышением эффективности использования выделяемых на армию бюджетных средств, второе — с решительной переоценкой роли статистики. Страстная общественная полемика вокруг холодной цифири, которую современник тех событий Дизраэли назвал одним из пяти видов лжи, приобрела яркую политическую окраску и оказалась частью общественных дискуссий о судьбе реформы в частности и русского либерализма в целом{498}.

Обрисовать картину отбывания евреями воинской повинности сквозь призму статистики — задача чрезвычайной трудности. В той же степени это касается любой другой национальной группы, отбывавшей воинскую повинность в русской армии. Сбор сведений по той или иной национальной группе чаще всего был государственным заказом, предшествующим или последующим разработке и внедрению специального законодательства, касающегося национальных меньшинств. Так происходило в случае осуществления полномасштабной программы преобразования еврейского быта 1840-х годов{499}, проведения антипольской государственной политики 1860—1870-х годов{500}, либо осуществления антиинородческой политики 1880—1890-х годов XIX столетия.

Статистика оказалась важнейшим инструментом государственной бюрократии в ее манипуляциях с правами и свободами национальных меньшинств. Так, например, чтобы создать впечатление значительного числа постоянных православных жителей Царства Польского, русские военнослужащие и чиновники, временно находящиеся в Царстве Польском, при переписи населения включались в списки на правах православных жителей, постоянно проживающих в этих краях{501}. Наоборот, чтобы создать невыгодное впечатление о моральных качествах национальных меньшинств (католиков или мусульман), сведения об уровне преступности собирались после введения антиинородческих законов, что приводило к искажению картины преступности среди этнических групп населения России{502}. В этом контексте неудивительно, что запросы, требующие тех или иных сведений о еврейских солдатах, составлялись и распространялись Военным министерством таким образом, чтобы у соответствующих военных чиновников, совершенно не готовых к самостоятельному изучению материала, не было и тени сомнения, что эмпирическая действительность должна подтвердить ожидания вышестоящего начальства{503}. В результате такого сбора сведений военными чиновниками статистическая картина оказывалась чрезвычайно путаной — как мы уже видели на примере кантонистов — и противоречивой.

Если реальная действительность не подтверждала ожиданий предубежденного статистика, она попросту отвергалась. Когда данные о судимости среди призывников не соответствовали мнению о том, что «наихудший элемент в армии — инородцы, и особенно евреи», Золотарев, крупнейший авторитет по военной статистике, заявлял, что внимания эти данные не заслуживают{504}. Предвзятость в отношении этнических меньшинств — одна из причин феноменальной глухоты статистиков Военного министерства (даже таких передовых, как Обручев или Золотарев{505}) по отношению как к социальным и историко-культурным аспектам еврейской жизни в черте оседлости, так и к аргументам и выкладкам специалистов по еврейской социологии и статистике, неоднократно указывавших на «ошибки» статистического комитета МВД{506}. Искаженные данные служили, в свою очередь, основанием для антиеврейского (и любого другого антиинородческого) законодательства. Поскольку военная статистика в известном смысле отражала не столько эмпирическую реальность, сколько господствующую государственную идеологию, значительную часть корпуса статистических сведений Военного министерства и МВД в отношении национальных меньшинств, особенно евреев, следует рассматривать критически. С другой стороны, объем сведений, собранных Главным штабом, настолько велик, что было бы нелогично их игнорировать.

Существуют два других обстоятельства, характерных для военной статистики, касающейся евреев. Во-первых, в период относительно либерального отношения Военного министерства к евреям{507} наиболее важные министерские отчеты вообще не выделяли евреев в отдельную группу{508}. Во-вторых, в те два периода русской военной истории, когда статистика все же выделяла евреев из общей массы военнослужащих{509}, данные по еврейской группе приводились Военным министерством, как мы убедимся, вне всякого сравнения с данными по другим этническим группам, а также вне контекста общеармейской статистики. По целому ряду критериев сбор данных в этот период проводился исключительно для евреев, поэтому мы не располагаем аналогичными сведениями ни по другим группам, ни по армии в целом, что в известной степени обессмысливает довольно обширный цифровой материал.

Наконец, при либеральном военном министре Милютине по одним параметрам (скажем, по количеству недобора рекрутов) евреев выделяли в отдельную группу, а по другим — нет. Так случилось, например, со сбором сведений о преступности солдат-евреев. Когда на волне послереволюционной антисемитской кампании помощник военного министра Поливанов распорядился собрать данные о «еврейской преступности» в армии, то Главное военно-судное управление ответило, что «в сведениях о преступности среди нижних чинов армии евреи не выделяются из среды прочих нижних чинов», а мобилизационный отдел подчеркнул, что «по имеющимся сведениям можно иметь лишь весьма приблизительные данные относительно отбывания евреями военной повинности»{510}. А когда тот же Поливанов, получив не удовлетворившие его данные о пребывании еврейских солдат под судом и следствием, свидетельствующие о низком уровне преступности, затребовал более детального отчета, включающего сведения даже о дисциплинарных взысканиях, наложенных на солдат-евреев, военносудное управление ответило, что такого рода сведений вообще «не имеется»{511}.

При всей их проблематичности, в сведениях военной статистики можно выделить две группы: внутриармейские, отражающие особенности несения евреями службы в рядах армии, и внешние, скорее относящиеся к ведению Министерства внутренних дел или местных еврейских общин. Внутренние, сугубо военные данные несистематически, частично, но все же попадали в прессу («Русский инвалид», «Военный сборник», «Военно-статистический сборник», «Военно-медицинский журнал») и редко вызывали широкий общественный резонанс. Наоборот, внешние данные, отражающие, к примеру, отношение всех русских евреев к несению воинской повинности, находились на самом острие общественной полемики. Особенно это касается статистики уклонения евреев от службы, ставшей важнейшей газетной темой второй половины 1870-х — первой половины 1880-х годов{512}. Анализ полемики вокруг военной статистики в русской и русско-еврейской прессе в нашу задачу не входит, тем более что частично он уже был осуществлен{513}. Поэтому мы лишь укажем на некоторые ее аспекты, обратив основное внимание на анализ данных внутренней армейской статистики, менее политизированной и сравнительно более надежной.

Для решения стоящей перед нами задачи существует как минимум два методологических подхода. Первый, более очевидный, заключается в том, чтобы отыскивать и преодолевать противоречия в цифрах, опираясь на сравнительные данные. Этот принцип использовался всеми, кто с цифрами в руках доказывал Военному министерству несостоятельность обвинений еврейской общины и еврейских солдат, — от бухгалтеров барона Гинцбурга до депутата Четвертой Государственной думы Фридмана{514}. В данной главе мы частично используем результаты этого подхода. Второй методологический принцип менее очевиден. Он заключается в том, чтобы отыскивать противоречия в статистических данных и пробиваться через искажения к реальной статистической картине, опираясь на исследование значительной массы военно-статистических материалов. Сравнительный анализ будет проводиться по временному и географическому принципам. Мы сравним данные статистики, подготовленные одним военным округом по запросу Главного штаба, со сходными данными, подготовленными другим военным округом, а также данные, составленные по одному и тому же шаблону, но в разные годы. Мы, таким образом, предлагаем анализировать военную статистику с помощью диахронического подхода. Применив его, мы попробуем отслоить в статистических данных те цифры, которые отражают эмпирическую реальность, от тех, которые отражают идеологические установки составителей анкет и отчетов. По сути дела, этот же метод мы использовали в предыдущей главе, попытавшись с помощью данных самой же военной статистики вскрыть и преодолеть стереотипы мышления военной бюрократии. В основе квантитативного методологического подхода к социальной истории, использованного в данной главе, лежат приемы обращения с цифровым материалом, предложенные Ури Цви Энгельманом{515}, Стивеном Франком{516}, Аркадием Каганом{517}, Симоном Кузницом{518}, Шаулем Штампфером{519}.

Заложенный в примечаниях к милютинскому Уставу пункт об уклонениях евреев от несения воинской повинности сразу после 1874 г. спровоцировал настоящую политическую кампанию, во главе которой стояло Министерство внутренних дел. Цель кампании заключалась в том, чтобы на фоне, казалось бы, бесспорного отсутствия у евреев чувства долга и патриотизма по отношению к Российской империи доказать бесперспективность какого бы то ни было обсуждения вопроса о еврейском равноправии. Составление статистических отчетов, отражающих уклонения, превратилось в занятие с ярко выраженной идеологической подоплекой, что немедленно отразилось на его результатах.

По данным МВД, в 1875 г. православное население поставило около четырех тысяч рекрутов вместо недостающих еврейских новобранцев. Самый большой недобор евреев-рекрутов пришелся на губернии: Подольскую — 64 чел., Бессарабскую — 320 чел., Волынскую — 247 чел., Киевскую — 178 чел., Ковенскую — 169 чел., Сувалкскую — 151 чел. Главными причинами недоборов МВД считало как физическое состояние призывников, так и уклонения. Неудовлетворительные физические данные еврейских новобранцев МВД списал на нерасторопность врачей. 4 декабря 1877 г. земский отдел МВД докладывал графу Гейдену, адъютанту военного министра, что в Томашевском уезде Люблинской губернии ни один из явившихся евреев не был признан годным к службе и что основная вина лежит на врачах, предъявляющих непомерно высокие требования к еврейским новобранцам{520}. Уклонениям (особенно по Могилевской губернии, где одна шестая вытянувших жребий не явилась к призыву) было дано иное объяснение. Евреи, отмечало МВД, придумывают различные способы уклонения — в частности, приписываются в участки не по месту проживания или к тем участкам, где жеребьевка уже прошла. Другие бегут через границу в Австрию. По сообщениям из Галиции, в пограничных местечках (Гусятине, Сандомире) находилось около тысячи молодых евреев призывного возраста, живущих впроголодь, терпящих лишения, но подверженных влиянию «закостенелых в фанатизме стариков», препятствующих отправке их в воинскую службу{521}. «Поголовное уклонение этой национальности замечено было еще в самом начале призыва», сообщалось в одном из отчетов{522}. Получив отчет, военный министр Милютин распорядился объявить розыск евреев, уклоняющихся от воинской повинности, однако никаких особых мер в отношении евреев вслед за этим распоряжением не последовало. Только спустя год, в 1876 г., было принято формальное решение о создании особой комиссии Военного министерства, которой было поручено разработать и принять меры против уклонения{523}. Решение о создании комиссии было принято вопреки тому, что, как указывалось в докладе военного министра, недобор евреев сократился и в 1876 г. составил 1918 рекрутов — в полтора раза меньше, чем в 1875 г.