Чтение онлайн

Вряд ли можно утверждать однозначно, что на этом инциденте заканчиваются попытки кантонистов-выкрестов возвратиться к своей традиции или что с этих пор они окончательно утверждаются в православии. Похоже, что граница, разделяющая выкрестов и оставшихся в прежнем иудейском вероисповедании, была зыбкой, православие — чисто формальным, и колебания как в одну, так и в другую сторону зависели от многих обстоятельств, прежде всего — от того, где находились кантонисты. К чему приводили массовые попытки отказаться от христианства в армии, мы уже видели. Однако были и совершенно другие — правда, более поздние — примеры, когда позавчерашние кантонисты, казалось бы, раз и навсегда обрусевшие, заявляли о своем возвращении в иудейство. Чаще всего это происходило либо со взрослыми евреями, вышедшими из кантонистского возраста и попавшими в армию, либо с вышедшими в бессрочный отпуск, в запас.

Архангельский кантонист Ицкович выполнил данное себе обещание вернуться в иудаизм — правда, со значительным опозданием, после увольнения в запас армии{421}. Мы об этом знаем из его мемуаров, умалчивающих, по неизвестной причине, об упомянутом следствии над архангельскими кантонистами. Очевидно, что после следствий 1856–1860 гг. решения об окончательном уходе из православия принимались бывшими кантонистами после увольнения. Однако и в самом военном ведомстве были такие случаи. Так, 15 мая 1867 г. воинский начальник Хассав-Юртовского военного госпиталя донес, что лекарский помощник упомянутого госпиталя, коллежский регистратор Корабельников, выкрещенный из евреев в православные, отступил от православия в иудейство и склонил к отпадению свою жену Александру и детей. Увещевания священника 80-го Кабардинского пехотного полка отца Иоанна Санесаревского ни к чему не привели. В Главном штабе возмутились тому, что о совращении не было доложено раньше, и потребовали судебного разбирательства.

Следствие выяснило, что Корабельников был выкрещен в 1843 г. в Воронежском батальоне военных кантонистов, согласившись на крещение только вследствие истязаний и угроз со стороны начальственных лиц. На следствии открылся весьма любопытный факт: жена Корабельникова, православная старообрядческой веры, на допросе признала, что ее муж, заключая с ней брак, предупредил ее, что выкрещен из евреев и что он рано или поздно перейдет в иудейство. Через пять лет после замужества семья Корабельниковых переехала в Александровскую станицу, где проживали субботники. Сойдясь с субботниками, жена Корабельникова переняла у них обрядность, что помогло ей впоследствии перейти в иудейство. Детей — Феклу шестнадцати лет и Семена двенадцати лет — Корабельниковы учили еврейскому закону, хотя, боясь наказания и преследований, двух детей крестили. Дети, как оказалось, знали, что крещены, но в церковь никогда не ходили, умели читать и писать по-еврейски и на допросах заявили, что еврейского закона не изменят. Третью дочь, родившуюся, вероятно, незадолго до скандала, Корабельниковы крестить отказались{422}.

Местное начальство, пытаясь загладить оплошность с «недоносом» (опозданием донести о совращении), потребовало крайних мер: отобрать у Корабельникова бронзовую медаль за участие в Крымской войне, лишить всех прав состояния и сослать в каторгу на восемь лет. В расследование вмешалась жена Корабельникова, обратившись в Главный штаб с ходатайством о муже — верноподданном солдате беспорочной службы, участнике Крымской войны, дважды раненном в боях с горцами. Принятое военно-судным ведомством решение по этому делу — образец бюрократической казуистики. Официальное распоряжение Главного штаба звучало вполне либерально, в лучших традициях эпохи Великих реформ: «Корабельникова…не подвергая наказанию, не лишая прав и преимуществ — отправить на жительство в одну из губерний России». Неофициальное решение несколько от него отличалось — и по форме, и по интонации: исключить из чинов военно-медицинского ведомства, уволить со службы, объявить об увольнении в Высочайшем приказе, но не упоминать о последовавшей конфирмации и без объявления причин увольнения. Иными словами — в противоположность официально объявленному решению — лишить прав состояния (возможно, и пенсии), права зарабатывать медицинской практикой. Вместе с тем истинные причины увольнения Корабельникову назвать устыдились, либо побоялись кассационной жалобы и огласки. Корабельниковых мог утешать лишь тот факт, что выслали их по непонятным причинам не в Иркутск, а в Харьковскую губернию{423}.

У нас нет никаких оснований полагать, что судьба тех, кто пытался возвратиться к традиции отцов после увольнения в запас, была счастливей, чем у восемнадцати-двадцатилетних мальчишек, переведенных из кантонистских батальонов в армию. Скорей наоборот: к сознанию былой армейской несправедливости примешалась горечь цивильного бесправия и беспомощности. Так, в 1871 г. бессрочно-отпускной Шмуйло Розенфрукт, из мещан Радомской губернии, отслужил с 1854 г. положенный ему срок в Киевском батальоне военных кантонистов, поселился в Москве и попытался восстановить связи с родными. На него поступил донос, поскольку в военном ведомстве его считали Гаврилой Розенфруктом, принявшим крещение в год его зачисления кантонистом в Киевский батальон, а вовсе не иудеем Шмуйло (Шмуэлем, Самуилом). Его дело переслали в МВД, в Департамент духовных дел иностранных исповеданий, где ему инкриминировали «совращение в иудейство»{424}. Чем завершилось его дело (оконченное в 1875 г.), мы можем судить по аналогичным делам, скажем, его земляка Мейера Гольдштейна, также уроженца Радомской губернии и такого же, как и Розенфрукт, выпускника Киевского батальона военных кантонистов. С 1858 г. Мейер, названный в батальоне при крещении Николаем, служил во 2-й пехотной дивизии, где исполнял обряды иудейской веры, за что и подвергался наказанию. Но даже после четырех лет монастыря он упорствовал и, устроившись по увольнении в запас сапожником в Курляндии, писал прошения в Военное министерство с поразительной просьбой — вернуть ему его имя. «Вместо заслуженной награды за беспорочную службу — выхожу в отставку, лишаясь имени своего, назначенного мне по иудейскому закону. Прошу вернуть мне имя и не считать в православии…»{425}. В ответ на запрос Главного штаба Департамент духовных дел МВД ответил, что Гольдштейна следует отдать под суд за отступничество и что отступники от православной веры «назидаются в истинной вере и увещеваются духовным начальством»{426}. За Гольдштейном был установлен полицейский и церковный надзор. Его завидное упорство не дало результата: все его просьбы рассматривались МВД как «не заслуживающие уважения»{427}.

Как такого рода людей воспринимали местные еврейские общины — и как реагировали на подобные прошения местные власти? По донесению киевского, подольского и волынского генерал-губернатора, в случае с Иваном Шпигелем, которого в 1852 г. девятилетним забрали в кантонисты и окрестили против воли, все еврейское население г. Заславля (Изяслава Волынской губернии) способствовало его отступничеству. По указанию полиции благочинный Давидович пытался увещевать Шпигеля, но столкнулся с его упорным сопротивлением. Удивительно, что товарищ прокурора Томский считал рекомендуемые меры наказания — например, ссылку в Тобольск — глупостью. Он рекомендовал не ссылать Шпигеля, но «дать ему исповедовать иудаизм гласно»{428}. Начальство было иного мнения: допрос Шпигеля в присутствии местного священника был назван «исповедью», а если Шпигель исповедуется — значит, он православный и его следует вернуть на путь истинный. Его сослали подальше от общины, в Костромскую губернию, под полицейский надзор, и сняли с него надзор только после того, как сам Иван Семенович Шпигель дал подписку, что снова не совратится в иудейство{429}.

Такая же судьба постигла и многих других — отставного рядового Николая (Гирша) Рыжкова, крещенного в 1851 г. в Новгородском батальоне, прослужившего полный срок в Ингерманландском пехотном полку и судимого за совращение в иудейство{430}; писаря Эпельмана, крещенного в 1851 г. в Кунгурском батальоне, упорствующего в своем желании возвратиться в иудаизм: его заточили в монастырь, откуда он бежал и явился к военным властям с просьбой учинить над ним гласный военный суд{431}; Арье Моргенштерна, бывшего военного кантониста, крещеного, пожелавшего вступить в брак с еврейкой Рахилью: Арье отказался от положенного ему (христианину) производства в чин, только чтобы остаться иудеем и жениться, но его посадили на восемь месяцев в тюрьму, а после отправили на перевоспитание к духовному начальству{432}. За каждым из этих имен — горькая судьба и исковерканная жизнь. Чего стоит, например, дело отставного рядового Семена (Зухера) Кляса, начатое в 1869 г.: Кляс, вероятно, в бытность кантонистом был крещен, отслужил в 3-м линейном Восточносибирском батальоне, возвратился в родную Жолкву и к иудаизму, женился на Файге Мейзнер, иудейке, — и тут его арестовали, послали на увещевание к настоятелю Холмской церкви, а когда уговоры не помогли — передали дело в суд{433}.

Впрочем, при административной неразберихе и проколах полицейской системы нельзя исключать и удачных попыток возвращения. Так, например, в 1880 г. суд оправдал бывшего кантониста из евреев Мовшу Айзенберга, обвиненного в подделке паспорта. Айзенберга силой крестили в возрасте 11 лет. После увольнения из армии он, намереваясь жениться на еврейке, заказал себе поддельные документы, указывавшие на его еврейское вероисповедание{434}. И еще пример: в семейном архиве доктора Ларри Беновица (Бостон) сохранились воспоминания о прапрадеде, в первые годы царствования Николая I взятом в армию кантонистом в возрасте двенадцати лет. Он отслужил полный срок, вероятно, был насильно крещен, а по увольнении в запас поселился где-то во внутренних губерниях России вместе со своей православной женой. Два обстоятельства напоминали ему о доме — зашитые в полы одежды и спасенные им записки с данными о родителях и месте жительства семьи, а также старый талес, чудом у него сохранившийся. В один прекрасный вечер он откопал спрятанный им во дворе талес и объявил жене о своем неколебимом решении вернуться в Литву. Жена последовала за ним и уже в Литве, в Мариамполе, перешла в иудаизм, приняв имя Хая Сара, довольно часто встречающееся среди гийорет, женщин, принявших иудейскую веру{435}. Их семья, судя по всему, не подвергалась преследованиям, хотя не следует забывать, что речь все же идет о семейном предании.

Бывших кантонистов, крещенных насильно, за попытку вернуться в иудаизм наказывали тюрьмой, полицейским надзором, ссылкой и заточением в монастырь — вплоть до первой русской революции. Только после специального циркуляра МВД от 18 августа 1905 г. № 4624, подтвердившего распоряжение Булыгина, возвращающихся в иудаизм (как и в любую другую неправославную конфессию) перестали преследовать, и впервые, через пол века, на ходатайствах семидесятилетних кантонистов появилась резолюция МВД: «Заслуживает уважения»{436}.

Согласно распоряжению 1859 г. о преобразовании института военных кантонистов, было решено, что после переименования батальонов в военные училища православные кантонисты, способные к продолжению изучения наук, а также кантонисты из евреев, принявшие православную веру и утвердившиеся в оной, станут воспитанниками училищ{437}. Те же кантонисты, которые страдают телесными недостатками либо не отличаются усердием в науках, а также кантонисты из евреев, не принявших православной веры, должны быть увольняемы к родителям до достижения ими двадцати лет{438}. (Иудаизм, по букве закона, приравнивался к телесным недостаткам.) По достижении двадцатилетнего возраста они подлежали призыву{439}. Еврейские семьи, уверенные в силе закона и жаждущие вернуть себе хоть на пару лет своих детей, буквально завалили управляющего училищами военного ведомства прошениями уволить их детей-кантонистов в отпуск до достижения совершеннолетия. Обилие этих прошений позволяет предположить, что родители обращались с просьбой о возвращении всех детей-кантонистов, как выкрестов, так и оставшихся в своей вере. Это может означать, кроме всего прочего, что утверждения крупнейшего специалиста по еврейским кантонистам Никитина о том, что родители-евреи отрекались от выкрестов-детей, не заслуживают доверия. Наоборот, государство законом запрещало родителям-евреям ходатайствовать о возвращении им детей, принявших православие, — что, к слову, могло быть еще одним аргументом к отпадению в среде крещеных кантонистов{440}.

Прошения, составленные на основе довольно грамотных отсыпок к закону и отличающиеся простотой и ясностью доводов, поначалу натолкнулись на бюрократическую отписку: «…такой-то (имярек) не может быть уволен, поскольку нет на сие закона»{441}. Однако, поскольку закон существовал и можно было ожидать последующих жалоб на непринятие решения, кантонистов в спешном порядке закабаляли. Их отправляли в мастеровые команды и, видимо, не сообщая им о ходатайствах родителей, заставляли подписывать трудовые контракты с мастерами и ремесленниками{442}. У мастеровых был другой статус, никакие увольнения им не полагались, кантонисты вновь оказывались крепостными военной машины. Однако поток прошений вынудил Управление военных училищ найти хоть какое-то оправдание нежеланию следовать букве закона.