Чтение онлайн

Шагинян преклонялась перед Лениным и оставалась неколебимым ленинцем до последнего вздоха. Для нее марксизм был умозрительной теорией, верованием, а не критическим методом, и она всегда свято верила бессмертным идеям Ленина-Сталина, указавшим путь в светлое коммунистическое будущее. «Железная старуха/ Мариэтта Шагинян,/ Искусственное ухо/ Рабочих и крестьян…» — эта популярная эпиграмма 1960-х гг. высмеивала как ее застойный догматический марксизм 20-х гг., так и ее физическую (и не только) глухоту. Когда Ленин умер, Шагинян написала поэму, исполненную христианских метафор, отсылающих к идее окончательного спасения. Прежде чем приняться за серию романов о Ленине, она посвятила вождю мирового пролетариата несколько очерков. В этих очерках Шагинян тщательно воспроизвела, как по-разному, в зависимости от происхождения, национальности и классовой принадлежности, воспринимали Ленина знавшие его люди.

В 30-е гг. интерес к жизни вождя привел Шагинян в музей Ленина. Там ее смутило вот какое обстоятельство: экспонаты рассказывали либо о рождении Ленина, либо о его зрелых годах, когда он уже стал вождем революции. Его детские годы, семья, ранняя юность совершенно выпали из экспозиции. Шагинян решила, что музею явно недостает «живого чувства истории». Побуждаемая любопытством, она обратилась к литературе о Ленине и довольно скоро осознала, что представление о Ленине в художественной литературе топорно и недостоверно. Тогда она решила восполнить недостающее и рассказать о родителях Ленина, его детстве, возмужании и приобщении к марксизму; замысел состоял не столько в том, чтобы осмыслить Владимира Ленина как революционера, сколько в том, чтобы воссоздать атмосферу его семьи, школы и окружения.

Очеловечить Ленина — задача не только благородная, но и чрезвычайно трудная. Шагинян провела почти две с половиной зимы в Ульяновске (бывшем Симбирске), опрашивая об Ульяновых их бывших школьных друзей и коллег Ульянова-отца. Ей удалось разговорить стариков из Кокушкино, которые еще помнили д-ра Бланка и его дочерей. Она собрала все сколько-нибудь значимое о детстве Ленина, просмотрела тысячи газет, которые выписывали Ульяновы, прочитала десятки книг, которые читали родители Ленина, провела многие месяцы в архивах Казани, Самары и Астрахани. Со всем этим багажом — и с целым ворохом возникших вопросов — Шагинян отправилась к Надежде Крупской, вдове Ленина; к Марии Ульяновой, сестре; Дмитрию Ульянову, брату Ленина. Она сумела составить все собранные свидетельства в целостную картину жизни русской интеллигентной семьи из провинциального города на Волге. [157]

Замысел Шагинян был грандиозен: восстановить литературными средствами культурное окружение семьи Ульяновых, а также психологические и идеологические внутрисемейные трения, отразившие классовые столкновения в тогдашнем русском обществе. Она справедливо полагала, что чем глубже она погрузится в семейную историю, тем лучше. Происхождение семейства ее заинтриговало невероятно, но найти что-либо существенное о Бланках ей не удалось. В романе она вторит воспоминаниям ленинской сестры: Александр Бланк был «малоросс» (русский имперский термин для украинца). Впрочем, она использовала в романе и результаты собственных разысканий, касающихся генеалогии Николая Ульянова.

Шагинян обнаружила, что отец Ленина был русско-калмыцкого происхождения. Для Шагинян, с ее армянскими корнями и глубоко интернационалистскими убеждениями, это стало настоящим открытием. Оказывается, в Ленине соединились разные национальности! В 1937 г., прежде чем послать роман в журнал для публикации, Шагинян попросила ближайших ленинских родственников взглянуть на рукопись и поделиться с ней критическими замечаниями. Крупская ответила: «Читая Вашу рукопись, я почувствовала, насколько правильно подошли Вы к вопросу. Пожалуй, только опытный писатель может на основе изучения материалов дать картину той эпохи. Мне понравился не только Ваш замысел, но и сама рукопись…» Дмитрий Ульянов повторил нечто в том же духе, подчеркивая, что Шагинян обращалась к «воображению, чтобы создавать образы», но «не исказила исторические факты» и «создала достоверную картину жизни». [158] Казалось, роману уготован успех как у читателей, так и у властей.

Журнал «Красная новь» опубликовал роман Шагинян «Билет по истории» весной 1938 г. В течение нескольких месяцев раздавались только похвальные отзывы литературных критиков и некоторых высших партийных функционеров, включая Михаила Калинина, председателя Президиума Верховного Совета СССР. Все в один голос отмечали, что впервые книга о Ленине написана «живым, выразительным языком». И вдруг в конце лета отношение к роману неожиданно изменилось. Постановлением ЦК коммунистической партии от августа 1938 г. публикация романа Шагинян была названа идеологически враждебной. Шагинян позднее объясняла, что данная резолюция была результатом некоей публикации в немецкой газете, где появились расистские заявления в связи с новооткрытыми калмыцкими родичами Ленина. Скорее всего, Шагинян сделала такое заявление, чтобы оправдать позицию компартии и обвинить нацистов.

Вслед за постановлением ЦК, осуждающим роман, «Билет по истории» появился на повестке дня двух заседаний Президиума Союза писателей СССР. Шесть ведущих членов Союза раболепски подтвердили партийную оценку романа. Они заявили, что «вместо изображения социальной борьбы, вне которой невозможно дать правдивое изображение жизни семьи Ульяновых, Шагинян изолирует семью от больших социальных процессов и дает ее в мещанском и пошлом освещении». Шагинян дала себя увлечь псевдонаучному генеалогическому методу и дала «искаженное представление о национальном лице Ленина <…> гения человечества, выдвинутого русским народом и являющимся его национальной гордостью». [159]

Не удивительно, что функционеры из Союза писателей обвинили Шагинян в недостаточном внимании к вопросам классовой борьбы, доминирующему моменту в каноне социалистического реализма, одобренного партией в 30-е гг. в качестве ведущего направления советской литературы. В литературно-художественном произведении не могло быть избыточно изображенной классовой борьбы. А вот рассуждение о родословной было и новым, и избыточным. Тогда, по-видимому, впервые в советском документе Ленина назвали «национальной гордостью» русских, подразумевая, что никакая другая нация, кроме русской, не может претендовать на привилегию быть национальностью Ленина.

Шагинян и вся редакция «Красной нови» получили строгий выговор. Крупскую публично отругали за то, что она поддержала Шагинян. На Дмитрия Ульянова партия надавила, и он выступил с неуклюжим очерком, где порицал роман, который он расхваливал всего каких-то полгода до этих событий. Затем в течение 20 лет (до конца 1960-х гг.) Шагинян не могла добиться переиздания романа. Но даже после партийного пленума 1957 г., когда роман был реабилитирован, а постановление 1938 г. отменено, Шагинян не позволили говорить о наложенном в 1930-е гг. запрете. Людмила Скорино, друг писательницы и автор монографии о ее творчестве, не смогла даже коротко упомянуть, что Шагинян в 1930-е годы занималась многолетними фундированными исследованиями ленинской биографии. [160] Генеалогические находки Шагинян и последующий запрет ее романа уводили в потайной чулан коммунистического режима, охраняемого семью печатями: в архив.

Советским властям было отлично известно, что архивы хранят обширную информацию по истории социал-демократического движения. Власть предержащие догадывались, что эта информация взрывоопасна, она может подорвать репутацию большевистского режима и даже его стабильность. При Сталине все архивы перевели в ведение Главного архивного управления, которое являлось подразделением Министерства внутренних дел. В период между 1932 и 1962 г. архивы находились под строгим контролем органов. Собрания исторически и политически важных документов были полностью засекречены или переданы органам безопасности. Чем ближе ко времени Советов была эпоха, которой занимался ученый, тем меньше у него было шансов получить доступ к первоисточникам. А допуск к собраниям, открытым для изучения, был весьма ограничен.

Независимый исследователь не имел ни малейшей возможности добраться до первоисточников. Чтобы поработать в архиве, надо было сперва получить специальное разрешение от уполномоченного на то советского учреждения, которое, однако, не гарантировало доступ к нужным фондам. Снабженный всеми разрешениями и допуском в архив, исследователь мог получить только пять «единиц хранения» (папок с документами) в день. Под любым предлогом и в любую минуту архивное начальство могло запретить доступ к какому-нибудь документу, коллекции или фонду. При этом начальство регулярно информировало органы безопасности, какими документами интересовались читатели и какой организацией было выдано ходатайство. Сперва НКВД, а затем МГБ и КГБ постоянно следили за теми, кто пытался получить доступ к информации.