Чтение онлайн

Когда пользователь получал доступ в архив, ему (или ей) не выдавали на просмотр любые документы из данного собрания, — выдавали только те, которые относились к его узко очерченной теме. Архивный служащий мог запросто написать на заявке: «Данный документ к вашей теме не относится» или же отказать под смехотворным предлогом «документ не найден». Исследователям приходилось бороться с бюрократизмом архивистов, доказывая, что указанные документы прямо или опосредованно относятся к теме исследования. Наконец, получив их в пользование, эти трудно добытые документы нельзя было копировать и цитировать полностью в своей работе. Сидящие на пропуске в читальный зал требовали, чтобы исследователь предоставил все сделанные им записи: при этом только часть документа разрешалось копировать — не весь целиком. В советских архивах копировальные машины не были предусмотрены, а тот, кто внес бы в читальный зал фотоаппарат, мог навсегда потерять право работать в архиве.

В конце 1950-х — начале 1960-х гг., в короткий период правления Никиты Хрущева, названный, с легкой руки Ильи Эренбурга, оттепелью, методы работы в архивах несколько изменились. В 1962 г. Главное архивное управление перешло в ведение Совета Министров СССР (с января 1991 г. — Кабинета Министров). Теперь гражданские власти, а не органы госбезопасности вели повседневный контроль за деятельностью архивов. Однако в действительности начавшаяся либерализация ужесточила методы государственного контроля. Например, чтобы отвадить массы любопытных, внезапно в эту эпоху заинтересовавшихся своей родословной и пытавшихся восстановить родственные связи с благородным или военным сословием, несколько сотен фондов, содержащих, к примеру, сведения об офицерах царской армии, были отделены от общего массива исторического и военного архивов и отправлены на вечное поселение в крохотный провинциальный городок Восточной Сибири.

В некоторых архивах сами работники из кожи вон лезли, используя свое ведомственное положение, пытаясь помешать исследователям получить нужные им документы. В некоторых случаях сотрудники госбезопасности или партийные деятели устанавливали особый контроль над собраниями исключительной важности. Так, например, случилось с собранием документов Михаила Булгакова в Отделе рукописей Государственной библиотеки им. Ленина. Так что единственным послаблением в связи с архивами оказалось то обстоятельство, что была снята формальная процедура допуска в архив. Как только исследователь получал ходатайство в архив из соответствующей советской институции с просьбой допустить его к определенным документам, руководство архива подтверждало этот допуск автоматически, не обращаясь к органам госбезопасности. Открытия последовали незамедлительно.

Осенью 1964 г. отставной военный Александр Петров, добровольный член наблюдательного совета при Государственном музее истории Ленинграда, пытался разыскать адрес дома, где родилась Мария Александровна Бланк. Поиск привел его к неожиданным результатам: он обнаружил множество служебных документов медицинского доктора Александра Бланка с детальным перечислением мест его службы от окончания Академии до конца карьеры. Петров также обнаружил документы о крещении братьев Бланков, сведения об их учебе в Санкт-Петербургской медико-хирургической академии, а также министерские отчеты об их назначениях на государственную службу.

Петров послал запрос относительно Бланков в Житомирский районный архив и немедленно сообщил о своем открытии Мариэтте Шагинян. Шагинян в то время было уже за 70. К этому времени она успела опубликовать три романа о Ленине. Сообщение о новонайденных документах она восприняла скептически. Идет ли в них речь об одном и том же человеке? Этот Александр Бланк где родился: в Житомире или в Староконстантинове? Она письменно выразила свои сомнения Петрову и намекнула ему, что, будучи доктором филологических наук, много времени провела в архивах, считает себя профессионалкой архивного дела, тогда как Петров — не более чем любитель.

Расстроенный Петров ответил: «У меня есть одно звание — коммунист с гражданской войны. Профессия — техник, значит — точность. Не терплю враньё в печатном слове…». Иными словами, что он коммунист еще со времен гражданской войны, что при своем техническом образовании отдает себе отчет в том, что такое научная точность, и что сам не терпит приблизительности и на дух не переносит брехню в научных публикациях. Он пригласил Шагинян приехать в Ленинград — посмотреть документы и убедиться воочию. [161]

Так Шагинян и поступила: приехала в Ленинград, изучила документы и поняла, что в них речь идет об одном и том же человеке. У нее не осталось и тени сомнения: Александр Бланк был крещеным евреем, родившимся в Староконстантинове; Мошко Бланк был ему отцом; Мария Бланк, мать Ленина, была ему дочерью. В январе 1965 г. Вера Меламедова, начальница одного из секторов Ленинградского исторического архива, помогла Шагинян снять копии с документов, однозначно свидетельствовавших о том, что братья Бланк были приняты в Медикохирургическую академию. Эти документы она взяла с собой в Москву. [162] Тем временем Петров записал в дневнике, из осторожности избегая фамилий: «Нам (т. е. мне и Шагинян) могут «заштопать рот» с дедом. Страшно!»

Дальнейшие события подтвердили его правоту. В феврале 1965 г. Михаил Штейн, ленинградский преподаватель экономики из Индустриального техникума, также выбил ходатайство, предоставлявшее ему доступ к архивным материалам. Приступив к работе в ленинградских архивах, Штейн обнаружил несколько документов о Бланках. Как и Петров до него, Штейн сообразил, что дальнейшие разыскания следует вести в Житомире. Он обратился к Давиду Шмину и Евгении Шехтман, соответственно — директору и старшему архивисту Житомирского областного архива — с просьбой помочь ему в поиске сведений о Бланках. Шмину и Шехтман удалось найти новые документы, содержавшие любопытные сведения о Мошко Бланке. Они нашли подробное описание пожара в Староконстантинове, а также обвинение староконстантиновской общины против Мошко.

Вдохновленный этими находками, Штейн также обращается к Шагинян, зная о ее давнем интересе к этой теме. Шагинян, которую Петров уже убедил в еврейском происхождении Бланков, ответила 7 мая 1965 г. из Ялты: «Я смотрю на понятие национальность абсолютно как Вы, т. е. не придаю ему ни малейшего значения, кроме фактического и исторического. Но напоминаю Вам, что моя книга “Семья Ульяновых” была изъята на 22 года, а я за нее порядком пострадала из-за того, что открыла калмыцкое прошлое в роде отца и этим воспользовались фашистские немецкие газеты в 1937 г.» [163]

Оттепель раскрепостила воображение советской интеллигенции. Охотившиеся за архивными документами во что бы то ни стало пытались сделать свои находки публичным достоянием, пренебрегая осторожностью и забыв о том, что власть начеку. Штейн подготовил статью о д-ре Александре Бланке, дедушке Ленина, и отослал ее в медицинский журнал. Шмин и Шехтман сообразили, что нашли уникальные документы о родственниках Ленина с материнской стороны, и сообщили о своих открытиях начальнику идеологического отдела Житомирского райкома партии и своему начальству в администрацию Центрального исторического архива Украины.

В свою очередь Шагинян показала копии документов о Бланке главе Института марксизма-ленинизма (бывший Истпарт) Петру Поспелову и секретарю ЦК по идеологии Леониду Ильичеву. Она крепко надеялась, что высшие партийные идеологи позволят ей использовать найденные сведения в переиздании ее книги «Семья Ульяновых». Однако в марте 1965 г. государственные и партийные боссы из Киева, Ленинграда и Житомира обратились в ЦК со своего рода предостережением, что, мол, слишком многие получили доступ к документам о родословной Ленина, в связи с этим необходимо принять срочные меры.