Чтение онлайн

ЖАНРЫ

Европейская поэзия XIX века
Шрифт:

Карел Гавличек-Боровский (1821–1857). — Поэт-сатирик, публицист и общественный деятель; сыграл выдающуюся роль в развитии общественной мысли Чехии. Сын мелкого торговца, К. Гавличек мечтал, став священником, вести просветительскую работу в народе; с этой целью он поступил в 1840 году в Пражскую семинарию, но вскоре был исключен оттуда за неверие и свободомыслие. Гавличек занимается самообразованием, решив посвятить себя литературе. В 1843–1844 годах он живет в Москве в качестве домашнего учителя в семье известного славянофила профессора С. П. Шевырева. Пребывание поэта в России сыграло значительную роль в углублении его ненависти к монархическому режиму. С 1845 года Гавличек, вернувшись в Прагу, редактирует ряд чешских газет — «Пражске новины» с приложением «Ческа вчела», в 1848 году основывает «Народни новины» с сатирическим приложением «Шотек», в 50-е годы издает политический еженедельник «Слован». Во время революционных событий 1848 года Гавличек выступил как представитель либеральных взглядов, он был членом Национального комитета, принимал участие в Славянском съезде.

К. Гавличек неоднократно подвергался суду за выступления в печати против правительства и церкви; в 1851 году он был арестован и сослан в город Бриксен (Тироль), откуда вернулся больной незадолго до смерти.

Стихи, статьи, эпиграммы поэта публиковались в редактируемых им газетах, многие произведения, например, поэмы «Тирольские элегии» (написана в 1852 г., опубликована в 1861 г.), «Крещение святого Владимира» (написана в 1851–1855 гг., опубликована в 1876 г.), ходили в списках. Гавличек — один из первых переводчиков произведений Н. В. Гоголя на чешский язык.

ТИРОЛЬСКИЕ ЭЛЕГИИ [332]

(Фрагменты из поэмы)

Перевод Д. Минаева

*
Ах, свети, румяный месяц, сквозь туман и мрак; разве не люб тебе Бриксен, что ты хмурен так? Не закатывайся в тучку, рано, красный, спать, я б хотел с тобой немного, месяц, поболтать. Не беги, я издалека, здесь чужой всем, брат; я не treu und bieder [333] , в Бриксен я в науку взят.
*
Я из края музыкантов [334] , там-то мой тромбон, видишь, — все у венских панов беспокоил сон. Деловые люди, папы, свой храня покой, с полицейскими карету выслали за мной. Полночь. Спал я; по когда же третий час пошел,— с «добрым утром» поздравляя, вдруг жандарм вошел. А за ним в парадной форме полицейских ряд,— шарф на брюхе, а мундиры золотом горят… «Вам поклоны шлют из Вены, Бах [335] целует вас, вы здоровы ль — знать желает и свой шлет приказ». Добр на тощий я желудок, нет игры страстям. «Виноват я… я в рубашке…» — Я сказал гостям. Но мой Джек — бульдог свирепый, дерзкий грубиян, к странным выходкам способен: он из англичан. Лишь один параграф стали гости мне читать, на жандармов под кроватью начал Джек рычать. Бросил я в него Законник [336] , нет сильней угроз, и — недаром, я догадлив: стал как мертвый пес.
*
Верный долгу гражданина и порядку дел, при собранье — торопливо я чулки надел, а потом прочел бумагу. Вот она — со мной, если слог казенный знаешь, прочитай, родной. Бах, как доктор [337] , пишет: вреден будто воздух мне нашей Чехии, что лучше жить в другой стране; будто в Чехии мне душно, и туман, и смрад, что мое теперь здоровье он поправить рад. И за тем, за мной карету он с поклоном шлет, что могу я в путь пуститься на казенный счет; а жандармам дал приказ он убедить меня, если, в скромности, пред ними, заупрямлюсь я.
*
Каюсь! Глупая привычка! Нужно же сказать: не могу с штыком жандарму в просьбе отказать. Торопил меня Дедера [338] ехать, чтоб за мной, пробудившись, не бежал бы целый Брод [339] толпой. И просил Дедера — чтобы сабли не брал я, что они оружья взяли охранять меня; а пока меж Чехов едем — был я нем и глух, чтоб по Чехии тревожный не пронесся слух. Мне советов пан Дедера много мудрых дал, и, как Баха пациент, я кротко им внимал. И манил меня Дедера, как сирену звал. Я ж меж тем штаны с жилетом, шубу надевал. У крыльца жандармы, кони сбруею гремят… Братцы! Две еще минуты — и я ехать рад.
*
Рог трубит, бегут колеса; мы в Иглаве. В ряд за каретою жандармы с грохотом спешат. Вот на горке церковь божья; золоченый крест грустно смотрит, провожая, из родимых мест — будто молвит: «Ты ли это? Помню твой расцвет, как учил тебя викарий, и согбен и сед; как ты вырос, и светильник правды в руки взял, и в краю родном дорогу братьям освещал. Видишь, как промчались годы, ровно тридцать лет… Но… зачем жандармы скачут за тобою вслед?»
*
Так приехали мы в Бриксен, в Бриксене и стали; обо мне Дедере тотчас там расписку дали. И уехал он с бумагой, выданной властями, а меня орел австрийский давит здесь когтями. Так раскрылась надо мною вечная обитель, где один жандарм зловещий ангел мой хранитель.

332

Тирольские элегии. — Эта сатирическая поэма об аресте автора была написана в ссылке в 1852 г. и впервые опубликована в журнале «Образы живота» в 1861 г. В России (в прозаическом переводе А. Гильфердинга) она была напечатана за год до этого, в 1860 г.; затем в течение десяти лет вышло пять разных переводов на русский язык этой поэмы, один из них принадлежит поэту-сатирику Д. Д. Минаеву (первое издание — 1861 г.). Минаев перевел поэму целиком, но главы VII и VIII перевел свободным стихом, не рифмуя. После 1868 г. перевод Д. Минаева не публиковался, хотя он наиболее интересный из всех существующих. Минаев дал ряд пояснений к поэме; о самом Гавличке он пишет так: «Имя Гавличка — одно из лучших и светлых имен чешской литературы. Поэт, любимый своим народом, редактор „Народных новин“, лучшей чешской газеты по своему влиянию на чехов, Гавличек возбудил неудовольствие и опасения австрийского правительства. В 1851 г. его схватили и отправили в крепость Бриксен, в Тироле, где он в продолжение пяти лет досиделся до чахотки и был наконец прощен, но, возвратившись в Прагу, чрез несколько времени умер.

Переведенные мною элегии Гавличка пользуются у чехов огромной популярностью. В этих песнях поэт, смеясь ядовитым смехом оскорбленного, рассказывает луне, как его взяли австрийские жандармы и повезли в тюрьму».

333

Верный и честный (нем.). «Верный и честный» — слова из государственного гимна Австрийской империи; Гавличек подчеркивает, что не считает себя благонамеренным верноподданным.

334

Я из края музыкантов… — Намек на Чехию, где почти каждый чех — музыкант. (Примечание Д. Минаева.)

335

Бах Александр (1813–1893) — министр внутренних дел в австрийском правительстве, имперский наместник в Чехии. С его именем связан так называемый период «баховской реакции» (1851–1861) — период жесточайшего угнетения и полного политического бесправия Чехии. Арест и ссылка Гавличка были организованы по личному указанию Баха.

336

Законник (Reichsgesetzbuch) — собрание австрийских законов и постановлений. (Примечание Д. Минаева.)

337

Доктор. — Поэт играет словами: Бах, бывший австрийский министр, имел степень доктора. (Примечание Д. Минаева.)

338

Дедера — верховный полицейский комиссар в Праге, которому было поручено арестовать и доставить Гавличка в Бриксен.

339

Брод (Немецкий Брод) — теперь Гавличкув Брод, город, в котором был арестован поэт.

СВАТОПЛУК ЧЕХ

Перевод с чешского

Сватоплук Чех (1846–1908). — Поэт родился в семье управляющего имениями, патриота; получив юридическое образование, некоторое время практиковал как адвокат; публиковаться начал еще студентом. С 1878 года, основав журнал «Кветы», целиком посвятил себя литературе.

В своих произведениях, среди которых — рассказы, повести, поэмы, стихи, наиболее значительное место занимают сборники гражданской лирики «Утренние песни» (1887), «Новые песни» (1888), «Песни раба» (1895), поэмы «Лешетинский кузнец» (1883), «Гануман» (1884), «Степь» (1907), — отклик на русскую революцию 1905 года, — сатирические повести «Путешествие пана Броучека на Луну» и «Путешествие пана Броучека в XV столетие» (1888), Св. Чех отстаивал демократические и национально-освободительные идеалы. Его произведения полны предчувствия близящейся социальной революции, что способствовало популярности его творчества в самых широких слоях читателей; поэма «Песни раба» была любимой книгой чешских рабочих и оказала влияние на рабочую поэзию того времени.

ПОСЛЕДНЕЕ [340]

Перевод Н. Глазкова

Хотел я бросить в чешский край горсть искр душевного огня: но шлак, возможно, я собрал, быть может, пепел у меня. Возможно, сгинет без следов весьма обыденный мой стих, и критик лишь нахмурит бровь над книгою стихов моих: «Тенденциозны и тупы, без аромата и огня, раскрашены под вкус толпы, написаны на злобу дня…» Не жду похвал. Пусть как поэт не признан миром буду я, лишь бы рассвет, что мной воспет, сменился ясным светом дня! Лишь бы среди цветов, в росе, светило дня взошло для нас, которого мы жаждем все, чей свет предчувствуем сейчас.

340

Последнее. — Стихотворение из сборника «Новые песни».

БУДЬ СЛАВЕН ТРУД! [341]

Перевод М. Павловой

В немую вечность рухнули столетья, столетья, где цвели обман и лесть, где ради власти и великолепья орава трутней попирала честь, давил кулак державный год за годом бесправный люд, пока не грянул первый клич свободы: Будь славен труд! И что осталось от державной славы? Лохмотья, плесень — вот ее плоды! Но скромный труд, стирая пот кровавый, возделал пашни, вырастил сады, настроил города, где пред дворцами фонтаны бьют и где кричит строенья каждый камень: Будь славен труд! О, этот лозунг грозный и прекрасный! Срывает путы он с согбенных плеч, сметает в прах кумиров самовластных, смиряет зло и повергает меч. Заря займется, и расправит плечи рабочий люд, и зазвучит, как песня, ей навстречу: Будь славен труд! Будь славен труд, в поту творящий благо! Бей молотом, направь на пашни плуг, вяжи снопы, бери перо, бумагу, ваяй, твори не покладая рук! Ты победишь трусливых трутней касту, и меч, и кнут. В тебе равны — кирка, перо и заступ. Будь славен труд! Сотрут века пустое славословье, начертанное на шелку знамен, утихнет спор религий и сословий, и успокоится вражда племен. Умолкнет бой и бранные фанфары, мечи падут, но будет все звучать, как в песне старой: Будь славен труд! Все вы, кто ныне встал над жарким горном, пускай другим дано плоды пожать,— вы победите мрак трудом упорным, и будет вам весь мир принадлежать! О братья! Пусть терновник и крапива ступни вам жгут, вперед — вас лавр украсит горделивый! Будь славен труд!

341

Будь славен, труд! (1894). — Название стихотворения (букв. «Честь труду!») стало приветствием чешских трудящихся.

ЯРОСЛАВ ВРХЛИЦКИЙ

Перевод с чешского

Ярослав Врхлицкий (настоящее имя — Эмиль Фрида, 1853–1912). — Жизнь Я. Врхлицкого, поэта, драматурга, переводчика, не богата внешними событиями; получив образование на философском факультете Пражского университета, он некоторое время преподавал литературу в университете, затем занимал пост секретаря Высшей Политехнической школы.

Врхлицкий издал около девяноста томов своих сочинений — лирические стихи и эпические поэмы, прозаические и драматические произведения, литературно-критические статьи; он был выдающимся переводчиком, в основном переводил французских и итальянских авторов, а также Гете, Шиллера, Мицкевича, Петефи, Уитмена и др.

Врхлицкий воспевал жизнь, любовь, природу, обращался также к темам социального бесправия тружеников (наиболее значительный сборник социальной лирики — «Сельские баллады», 1885) и грядущей революции. Стихи Врхлицкого отличает яркая образность, метафоричность; он обогатил чешскую поэзию новыми художественными формами, стихотворными размерами, оказал значительное влияние на ее развитие.

ПОДСОЛНЕЧНИКИ [342]

Перевод К. Бальмонта

Круговые подсолнечники, золотые подсолнечники, для чего, любопытные вы, к нам взглянули в окно? О, как жадно тянулись вы здесь, как тенились, светились вы здесь, дотянулись вы мягкой рукой до подушки ее. Там ее был красивейший лик, то лицо близ лица моего, и прозрачно рыдали вдали звонков спевы дрозда. О, большие подсолнечники, золотые подсолнечники, вы смеялись, в светлицу глядя, в золотое окно.

342

«Подсолнечники» — из сб. «Звучность в душе» (1886).

РАЗГОВОР У МОРЯ [343]

Перевод Л. Мартынова

Сказал я птице: «Вижу даль я, но все же не пойму я, нет, куда летишь с моей печалью?» — «За тучи!» — слышу я в ответ. Сказал волне я: «Дочка моря, о тень и свет, поведай мне — где погребла мое ты горе?» Она сказала: «В глубине!» Сказал я ветру: «Робкий странник, все трогаешь ты на бегу… Где прошлые мои страданья?» «Остались здесь, на берегу!» «Свободен, счастлив, юн ты снова!» — сказал закат мне огневой. «Нет! Родины моей оковы влачу я всюду за собой!»

343

«Разговор у моря» — из сб. «Наследие Тантала» (1888).

ГОЛОС [344]

Перевод Л. Мартынова

Если б даже над законом беззаконье стало властным, но не грянул гром над троном и осталось небо ясным — мститель все-таки бы встал, и из бездны без предела, из лесов, пустынь, со скал и из моря бы гремело: Мы протестуем! За великие идеи мы геройски умирали; задыхались, коченели, столб позорный обнимали. Мы встаем с полей всех битв, где земля еще кровава; пусть наш голос прозвучит, мертвое разбудит право: Мы протестуем! Кровь людская, бей ключом! Подвига пора настала, если праву палачом беззаконье нынче стало! Кровь, пролитая от века,— вся она спешит тотчас же на подмогу человеку. Пусть и мертвый крикнет даже: Мы протестуем! Бедноты растут лишенья, слышен стон и плач сирот — этот колокол отмщенья Немезида стережет. Дед погиб, но юный внук пусть к набату длань дотянет, взмоют к небу крики мук, голос миллионов грянет: Мы протестуем!

344

«Голос» — из сб. «Молитвенник современного человека» (1892).

САМУЭЛЬ ТОМАШИК

Перевод со словацкого

Самуэль Томашик (1813–1887). — Словацкий поэт, писатель, евангелический священник, родился в Ельшавой Теплице, изучал теологию в Берлинском университете. Известность получил как автор стихотворения «Гей, славяне!», ставшего славянским гимном, который пели на мотив польской мазурки. Эту песню Томашик сложил в 1834 году во время пребывания в Праге (опубликована в 1838 г.), удрученный засильем немцев в чешской столице и «с верой в лучшее будущее своего угнетенного народа». Песня вдохновляла призывом к единению славян.

С. Томашик — автор многих стихотворений; некоторые из них стали народными (Томашик начинал писать в 30-е годы еще по-чешски, позже, после создания в 40-е годы самостоятельного словацкого литературного языка, писал по-словацки).

ГЕЙ, СЛАВЯНЕ!

Перевод Н. Берга

Гей, славяне, гей, славяне! Будет вам свобода, если только ваше сердце бьется для народа. Гром и ад! Что ваша злоба, что все ваши ковы, коли жив наш дух славянский! Коль мы в бой готовы! Дал нам бог язык особый — враг то разумеет: языка у нас вовеки вырвать не посмеет. Пусть нечистой силы будет более сторицей! Бог за нас и нас покроет мощною десницей. Пусть играет ветер, буря, с неба грозы сводит, треснет дуб, земля под ними ходенём заходит! Устоим одни мы крепко, что градские стены, проклят будь, кто в это время мыслит про измены!
Поделиться с друзьями: