Европейская поэзия XVII века
Шрифт:
О ВИНЕ
О властное вино! О сладость винограда! Тебе, как ничему другому, сердце радо! Ты гонишь страхи прочь, — и робкий, не стыдясь, Беседует с любым — король то будь иль князь. Тебя испивший — худ, себе же мнится — тучен, Невиданно силен — хотя вконец измучен, Премудрым станет тот, кто изопьет вина: Хмельная голова империи равна. Младая женщина прильнет к тебе однажды, Чем больше будет пить — тем больше будет жажды, Когда ж опа тобой упьется допьяна — О муже собственном забудет вмиг она. Ты душу темную повергнуть в блеск способно, И смутный ум возжечь поэмой бесподобной,— Властитель не один, испив тебя, порой Не в силах был собрать бродящих мыслей строй. Воздействие твое стремительно и грозно, Различных ты людей преображаешь розно: Один, испив тебя, — ленивая овца, Макаке стал другой подобен до конца. Он будет пить — пускай ему брести далёко, Затем болтать начнет, как скверная сорока, Чтоб в образе свиньи позор принять сполна. О юность нежная, взгляни на власть вина! ПОХВАЛА ГОЛЛАНДСКОМУ МАСЛУ
Все, что написано о масле было прежде — Рекомендую я перечитать невежде: Известно ли кому в моей родной стране, Что масло здешнее — везде в большой цене? Молочный сей продукт не ценят зачастую, Но возношу ему хвалу я не впустую; Ведь масло доброе, сбивален наших дар, Признаньем мировым прославленный нектар! Готов поспорить я: подобного вовеки Не знали римляне и не вкушали греки! Голландия, тебе для блага дал господь Продукт, что радует и укрепляет плоть! САМЮЭЛ КОСТЕР
ПОХВАЛА СЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ
Блажен, кто нынче может, Покинув град, бежать к зеленым нивам, Алчба его не гложет Среди полей, в труде неторопливом; За годом год Его влечет Прочь от корыстных целей Раздолье луга И полная округа Птичьих трелей. Он кров не променяет Убогий— на высокие палаты, Где удержу не знает, Всяк лжет и грабит, не боясь расплаты: Сколь ни желай, Не виден край! Презрев сии заботы, Богам кто внемлет, Тот радостно приемлет Их щедроты. Когда к греху мы склонны, На что нам благородное обличье, Сверкание короны И даже королевское величье? Грех всякий раз Марает нас. О нет. Куда как сложно Среди придворных Жить без грехов позорных! Да разве можно? ДАНИЭЛ XЕЙНСИЙ
* * *
Блажен боец в бою, в слепом водовороте Ожесточенных душ и иссеченной плоти,— С мечей бегут ручьи и шелк знамен багрят, И каждый, кто падет на поле брани, — свят. Увы! меня страшит сражение иное: Пошел я на свою любимую войною, Она мой лютый враг и лакомый трофей; Сердечко — бастион, одетый в медь грудей. Дамаск ее лица горит, как гибель, хладно, Смола кипящих слов черна и беспощадна, Две тучи стрел из глаз отточенно остры, А в гордом замке жгут для пленников костры. О, крепость без любви! о, каменная глыба! Возлюбленный палач! пленительная дыба! Опустоши меня, мечта моих скорбей! Тоске моей ответь и страсть мою — убей! DOMINAE SERVITIUM, LIBERTATIS SUMMA EST [8]
Вы, завистники мои, Ненавистники мои, Знайте: никакой навет Мне не страшен; в мире нет Сил могущественней той, Что отныне мне судьбой Во владение дана, Как великая страна. Ни владыки, ни князья Не богаты столь, как я, Обойдите целый свет — Богачей подобных нет, В самой дальней стороне Не найдете равных мне! Стал давно, в полночный час, Я рабом прекрасных глаз. Не о злате я мечтал, Не о власти помышлял,— Самой высшей из наград Мне был этот милый взгляд. Прямо в сердце, как Эрот, Ранит сладкий женский рот,— Словно двери в свой чертог Отворяет юный бог — Рдяны двери, как коралл, В глубине — Эрота зал,— Вот уже который год Сердце там мое живет. Отдаю его, — владей, Милый вор души моей; Самой острою из стрел Ты сразить меня сумел. Боль любви в строках моих, Сам творец замыслил их В миг блаженства средь светил И в уста мои вложил,— Опьяняющий нектар, Дар земли и неба дар, В храме том я только жрец, Там свобод моих венец. 8
Служение госпоже — высшая свобода (лат.).
ГОСПОДИНУ ПОСЛУ ЯКОБУ ВАН ДЕЙКУ
О радостях любви, о юношеском счастье, О чарах наших чувств и чуде чистой страсти Я пел. Но будет мне! Киприду прогоню И сердце закую в жестокую броню, Дабы меня стрела слепая не задела. Пора приняться мне за истинное дело! Пора воспеть того, кто духом тверд и прям, Как Евой пренебречь решившийся Адам. Цирцеей греческой зовет любая дама Скорей на лоно пасть. — Увы, не Авраама1 — Плоть совращает дух. Она, скажу всерьез,— И сводня, и клиент, и шлюха, и матрос. Плоть — худшая из бездн. Плоть — воплощенье ада. И как жалка, кратка, как низменна награда, Которою одной живет и дышит плоть… Тебя воистину благословил господь, О мой посол ван Дейк, муж подлинно достойный, И с дамой и с врагом подчеркнуто спокойный, Снискавший похвалу страны и короля… Родит таких, как ты, раз в триста лет земля! ЮСТУС ДЕ ХАРДЁЙН
* * *
Ни пенящихся волн, чье имя — легион, Ни северных ветров, ни злого снегопада, Ни страшного дубам и древним липам града, Ни стрел Юпитера, которым нет препон; Ни Пса, всходящего ночами в небосклон, Ни псов, что на земле страшней исчадий ада, Ни Марса — пусть ему неведома пощада, Пусть кровью Фландрии омыт по локоть он; Ни пули, ни копья, ни шпаги, ни кинжала, Ни ножниц грозных прях, ни огненного жала, Ни пасти Цербера, ни клювов Стимфалид Я не боюсь, — но нет мучительнее казни, Чем смех презрительный и холод неприязни, Что Розамонда мне взамен любви сулит. * * *
Ни белокурый блеск зачесанных волос, Ни ясное чело, ни правильные брови, Ни профиль, коему всечасно в каждом слове Из уст поклонников звучит апофеоз; Ни губы, что алей порфирородных роз, В которых и шипы и нектар наготове, Ни добродетель, что возжаждавшим любови Остаться ни при чем, увы, грозит всерьез; Ни ласковый багрец, украсивший ланиты, Ни перлов ровный ряд, что между губ сокрыты, Ни речь, разумная, но сладкая, как мед,— К совсем иному я влекусь не без опаски, Тревожит сердце мне, волнует и гнетет Не что иное, нет, как только ваши глазки. * * *
О липа, гордая своей листвой чудесной, Меня и госпожу видала ты не раз, Бродивших близ тебя, — и ты от зноя нас Всегда звала прийти под твой шатер древесный. Расти же, возноси к обители небесной То имя, что коре твоей дарю сейчас, Пускай живет оно, когда замрет мой глас, И не воздаст хвалы насмешнице прелестной. Прости, кору твою ножом я надорвал И Розамонду здесь по имени назвал — Но в сердце у меня зарубки те же ныне. Сколь родственна теперь у нас с тобой судьба; Израненная, ты печальна и слаба, А я стрелой пронзен и обречен кончине. * * *
Слепец, отягощен своей шарманкой старой, Ты по дворам бредешь, прося гроши на хлеб. Несчастен твой удел, печален и нелеп, Страшней, чем слепота, не может быть удара. Подобная меня, увы, настигла кара, Ужасный жребий мой не менее свиреп, Не ведает никто о том, что я ослеп, Что навсегда лишен божественного дара. Еще страшней ущерб мне ныне рок нанес: По улицам тебя водить приучен пес, А мне слепой божок лишь бездорожье прочит,— Я так же, как и ты, скитаться принужден: Ты голоден, а я любовью изможден, Но ни тебе, ни мне помочь никто не хочет. * * *
Меня оставил сон! Бессонница на ложе Ко мне взошла, и я не сплю уже давно. Забвенья не дают ни отдых, ни вино, И бденье вечное на сущий ад похоже. Опять гнетущий страх, опять мороз по коже; Ни на единый миг забвенья не дано. Лишь обрету покой — пусть это мудрено,— Как вновь забота мне твердит одно и то же. Полуночной порой я числю каждый час, Стенаю и мечусь, надеюсь всякий раз, Что, может быть, усну — но скоро нет надежды. Сгубили мой покой заботы бытия, Целительного сна уже не встречу я, Пока последний сон не ляжет мне на вежды. Поделиться с друзьями: