Чтение онлайн

В Америке мне пришлось столкнуться с таким фактом: бабушку моего сокурсника по университету много лет держали в частной клинике. Состояние старухи даже нельзя было назвать коматозным — живой труп, высохшая мумия. Зато родственники — в обход закона о налоге на наследство — таким образом получали возможность ежегодно изымать максимальную сумму из многомиллионного состояния. Мой приятель, любивший бабушку, единственный из всей семьи время от времени наведывался взглянуть на нее — слово «проведать» он попросту не мог выговорить. Сложившуюся ситуацию он переносил очень тяжело и впоследствии — правда, причиной послужили и другие аналогичные махинации родственников по кончил с собой. Существуй в то время институт эвтелии, мой друг мог бы обратиться с протестом против гнусного надругательства над безжизненным в сущности телом.

Бессовестные родственники, ставящие своекорыстные интересы превыше воли и достоинства умирающего, всегда были и останутся. И в данный период расцвета подпольной эвтаназии некому вскрыть подобные манипуляции и положить им конец. У врачей и прочего медперсонала нет для этого ни специальной подготовки, ни времени. Однако опытному вспоможителю не составит труда распознать такие ситуации и истинное намерение умирающего, даже если тот заранее и не зафиксировал свою последнюю волю. Но безусловно всегда будут возникать спорные случаи, а посему понадобятся и вспоможители, сведущие в юриспруденции.

В настоящее время из-за множества привходящих обстоятельств почти невозможно установить, произошла ли кончина больного, поддерживаемого высокими дозами обезболивающих, в результате умышленного вмешательства, и если да, то кто из медперсонала ответствен за это. При ином положении вещей каждым больным, по всей вероятности, станет заниматься один вспоможитель и совершит акт милосердия не при помощи наркотика, и без того назначенного пациенту, а микстуры эвтаназии, легко выявляемой в организме умершего. Кроме того, если какому-нибудь вспоможителю захочется внести изменения или добавления в рецепт этого напитка, это также несложно будет установить при вскрытии. Стало быть, вспоможитель заведомо должен считаться с фактом, что в случае умерщвления пациента вопреки его воле вину скрыть не удастся.

Помимо того, я считаю допустимым, чтобы институтами эвтелии, деятельностью вспоможителей и проблемами умирающих, включая гарантию максимального уважения к конституционному праву человека на самоопределение, занимался омбудсмен. В любом случае организованная эвтелия способна обеспечить куда более эффективную защиту от злоупотреблений, чем нынешний запрет эвтаназии, проводимой нелегально, или же открытый произвол, к которому может привести легализация ныне действующей практики.

Однако следует опасаться и другого. Если закон об эвтаназии, направленный на ограничение злоупотреблений, будет принят прежде, чем произойдут изменения в общественном сознании в духе идей эвтелии и будут подготовлены кадры профессионалов, это неизбежно приведет к излишне строгим бюрократическим процедурам как для врачей, так и для пациентов, вынудив к действиям в обход закона, то есть по сути ничего не изменится. Я имею в виду прикованных к постели больных. В этом случае необходимо будет составить прошение в присутствии нотариуса (который не всегда способен квалифицированно разобраться в специфической ситуации), проверить обоснованность ходатайства, провести всякого рода консультации и… ждать, возможно, целый месяц. А страждущему, как известно, даже месяц ожидания кажется целой вечностью.

Не поможет легализация эвтаназии и в случае, если старикам и больным будут угрожать бюрократические хождения по мукам, опостылевшие за всю жизнь: заполнение анкет и бланков трясущейся рукой, да еще со слабым зрением. В особенности если некому помочь. Может ли рассчитывать на врачей и сиделок тот, у кого нет родных? Гораздо вероятнее, что сыщутся врачи, которые во избежание длительных административных процедур, по-прежнему отдадут предпочтение какому-то иному, не связанному с бюрократической волокитой способу негласно спровадить больного на тот свет. Более того, если общественное примирение с эвтаназией ослабит внутренние запреты, то не исключено, что практика скрытой эвтаназии обретет еще более широкое распространение.

Не сомневаюсь, что в ближайшие годы будет вынесено на обсуждение множество законопроектов, пытающихся скорректировать нынешнюю ситуацию, когда медицина в своем развитии намного опережает юриспруденцию. Поразительно, однако, что занимающиеся этим вопросом лица часто ссылаются на пример Бельгии или Голландии, притом не как на предостерегающий пример недоработок закона. Велика опасность, что создаваемые в нынешней атмосфере страхов и предрассудков законы лишь увеличат возможность злоупотреблений (и бюрократических барьеров с целью воспрепятствовать оным) в ущерб и без того оттесняемым на задний план принципам сострадания, гуманного мышления и возвышенных ритуалов.

Разумеется, можно ввести законы, которые превратят помощь в смерти в обезличенный акт, ужаснее практикуемой ныне «пассивной» эвтаназии, и придадут злоупотреблениям еще более общий характер. Ну а в целях избежания последних — воздвигнуть столь унизительные бюрократические препятствия, которые не преодолеть даже человеку в расцвете сил. Можно учредить комиссии по вопросам эвтаназии, где ходатайства больных станут удовлетворять или отклонять лишь на основании прилагаемых анализов, ни разу не увидев просителя и не побеседовав с ним. Можно создать приборы с дистанционным управлением, и тогда достаточно будет простого нажатия кнопки, чтобы реализовать решение комиссии. Нетрудно представить себе подобные фантасмагорические ситуации, но книга моя о другом: я пытаюсь найти такой путь ухода из жизни, при котором сохранится наше человеческое достоинство и станут глубже чувства не только уходящих, но и остающихся жить.

Если закон об эвтаназии будет введен в нынешней обстановке пренебрежительного отношения к проблеме и многовековых предрассудков по отношению к смерти, он разве что обеспечит декриминализацию подпольной деятельности медиков по ускорению смерти. Иными словами, такой закон не способен привести к существенным изменениям и сделать нашу жизнь более приемлемой, умиротворенной, а то и более счастливой.

Стало быть, легализация эвтаназии может служить поставленным целям — и прежде всего пресечению самоуправства — лишь совокупно с учреждением эвтелии. Ведь с моральной точки зрения разница между эвтаназией и убийством заключается не в том, что разрешено и что запрещено законом. Важно другое: помогаем ли мы больному умереть в соответствии с его волей или же помогаем уйти из жизни против его желания.

Все вышесказанное подтверждает, что эвтелию я противопоставляю эвтаназии. Суть эвтелии — уважение права человека на самоопределение и создание условий для его ответственного осуществления вплоть до последнего момента жизни. Для этого необходимо не только принятие соответствующих законов, но и широкие просветительские меры — можно сказать, изменение мышления, — и в особенности устранение предрассудков по поводу старения, умирания и смерти.

Когда же должен начаться этот процесс просвещения и перевоспитания? Ясно одно: ни в коем случае не на смертном одре.

Я бы предложил смолоду, но многим это покажется шокирующе бессмысленным: с какой стати заводить с юнцами речь о смерти? Пожалуй, в этом действительно нет необходимости, но если все же разговор коснется этой темы, попытаемся не отмахиваться от смерти, как от непостижимого, неизбежного зла. Именно с молодежью следует говорить о кончине как о достойном завершении долгого, трудного, но в общей сложности удивительного и прекрасного пути. Надо усвоить самим и как можно скорее внушить молодому поколению, что со смертью мы не перестаем существовать, а продолжаем жить во всем, что оставляем после себя. Пусть отпрыскам нашим даже в голову не приходит мысль, омрачающая жизнь многих: «Какой смысл жить, если рано или поздно все равно придется со всем этим расставаться!»

Эвтелия воспитывает как раз противоположный образ мышления. Каждое мгновение жизни должно быть прожито в полную силу: необходимо учиться, работать, строить, рождать и воспитывать детей, согревать других людей своей любовью, дабы потом, когда придет время, нам было что оставить на земле. Не стоит подчеркивать расхожую истину, что, мол, с собой ничего не унесешь; гораздо важнее другая истина: мы все оставляем здесь, смерти ничего у нас не отнять. Старухе с косой не скосить все посеянное нами: мысли, которыми мы делились с другими людьми, порождают новые мысли — подобно тому, как рожденные нами дети, в свою очередь, производят на свет детей. Даже мельчайшие частицы плоти, молекулы, атомы возвращаются в вечный (с точки зрения нашей концепции времени) круговорот природы.