Чтение онлайн

Институты эвтелии должны будут играть ведущую роль в просветительской деятельности подобного рода: раскрепостить людей, избавить от исконного страха перед неведомым миром и сформировать новое мировоззрение, базирующееся на бурном росте современных знаний и включающее в себя новые представления о жизни и смерти.

Я имею в виду организацию лекций, публикацию книг, журналов и статей, награждение призами художественных произведений, наиболее удачно отразивших тему. Естественно, я не предполагаю, будто бы эвтелия сама по себе способна изменить мир, но вкупе с другими (гражданскими) институтами, с религиями, обращенными не к прошлому, а в будущее, с системой обучения, стремящейся обогащать новые поколения не только в интеллектуальном, но и в эмоциональном отношении, она могла бы положить начало определенному процессу. Процессу приближения человечества к мечте, которая маячит перед ним по крайней мере вот уже две тысячи лет, но до сих пор не могла быть воплощена за неимением соответствующих знаний и технологий.

Зато эвтелия могла бы уже сейчас сделать более приемлемой жизнь тех, кто готовится ее завершить, смягчить для них страх смерти и тревогу за близких, на плечи которых ложится тяжкое бремя; она могла бы всесторонне заняться проблемами старого возраста и подготовкой людей к надвигающейся старости. Например, я считаю серьезной проблемой (особенно у нас, в Венгрии) страх стариков оказаться в доме престарелых, когда они будут не в состоянии сами себя обслуживать. Я не стал бы включать в задачи эвтелии содержание подобных приютов, но бороться за поддержание благоприятных условий и уровня обеспечения вполне соответствовало бы ее назначению.

Похоже, впрочем, что эта боязнь стариков (возможно, восходящая к временам богаделен для неизлечимо больных) переросла в иррациональную фобию и распространилась на современные, вполне комфортабельные дома для престарелых, обитателям которых гарантирована куда более полноценная коллективная жизнь, чем одиночество в своем углу.

Негативное отношение к домам престарелых, возможно, объясняется подспудным убеждением общества в том, что, мол, любящие родственники обязаны заботиться о немощных стариках, а преданные дети не станут «избавляться» от родителей. То есть родитель возражает против определения в дом престарелых только потому, что сам этот факт воспринимается как доказательство равнодушия к ним со стороны детей. Нежелание переехать в дом престарелых может быть вызвано опасением, как бы знакомые, друзья (а значит, общество) не истолковали этот факт точно так же. Да и дети, вероятно, именно из таких побуждений не решаются уговорить овдовевшего отца или одинокую мать переменить условия жизни, хотя в глубине души уверены, что это — наилучший вариант.

Не исключено, что отрицательную реакцию вызывают даже названия подобных заведений: «богадельня», «приют для стариков», «дом престарелых», «интернат». Следовало бы подыскать им подходящее название, не связанное ни с какими неприятными ассоциациями.

Институтам эвтелии предстоит развеять все эти предрассудки, поскольку при современных возможностях передвижения по странам и континентам все большее число стариков оказывается оторванными от своих детей. Ощущение одиночества в старости, горечь заброшенности можно скрасить, скажем, пригласив «новоиспеченных» пенсионеров на добровольных началах несколько раз в неделю наведываться в дома престарелых — поиграть с их обитателями в карты или просто поговорить. Если у кого-то из добровольцев есть дружелюбная, ласковая собака, лучшего «визитера» не найти: люди, прикованные к постели или инвалидному креслу, всегда рады четвероногому другу, который норовит лизнуть в лицо, ткнуться в руку.

Многое можно придумать, чтобы доставить радость обитателям приюта, скрасив сочувствием и приязнью их последние дни. Эта программа могла бы обернуться двойной пользой: посещая дома престарелых, гости имели бы возможность поближе познакомиться с внутренним распорядком, свыкнуться с новой для них формой жизни и даже «примерить ее на себя».

Трудно переоценить значение такой практики, ведь она помогла бы многим освободиться от одного из мучительнейших кошмаров надвигающейся старости — страха зависимости от посторонней помощи. Случается и такое, что мать троих детей уже с шестидесяти лет начинает терзаться этой мыслью, когда последняя оставшаяся при ней дочка дает понять, что вынуждена будет окончательно переселиться к мужу, который вот уже два года живет и работает в другом городе, а то и вовсе за границей. Сознание того, что за неимением родственников или помощников есть возможность устроиться в доме, где за тобой будут ухаживать, способно доставить шестидесяти-семидесятилетнему человеку не меньшее облегчение, чем восьмидесятилетнему — мысль о доступности легкой смерти.

Поэтому деятельность институтов эвтелии должна быть нацелена на отдаленную перспективу, чтобы не в последний момент, а в течение жизни постепенно приучать людей к факту бренности нашего существования и готовить к неизбежному концу. Дабы заблаговременно решить, какой смерти человек для себя желает, и если он изберет путь эвтелии, то готовиться к концу надо будет не у рокового порога, а годами раньше: помириться с близкими, простить им обиды, если таковые действительно были нанесены, выяснить недоразумения.

Многим мои предложения, возможно, покажутся невыполнимыми, однако не стоит забывать, что предвзятое отношение к смерти как Божьему проклятию, каре Господней не наследуется нами генетически и не впитывается с молоком матери — оно порождено цивилизацией и религией. Стало быть, негативные воздействия этого предубеждения постепенно могут быть ослаблены и даже обращены во благо.

Необходимо убедить церковных иерархов, что мы намереваемся ввести такие законы и институции, основная цель которых — полная реализация права человека на самоопределение, то есть признаваемая ими свобода воли. Что же касается легализации эвтаназии, то уместно было бы подчеркнуть, что отцы церкви являются представителями законов высшего порядка и мирские законы — не их сфера действия. А главное, нет смысла протестовать против государственных законов, которые не принуждают верующих исповедовать чуждые им убеждения. Это применимо и в том случае, если некоторые служители церкви не согласятся с доводом, что помочь человеку, желающему умереть, и есть проявление любви к ближнему, а сочувственная помощь в этом важнейшем деле — главное тому подтверждение.

Церковь рано или поздно должна будет признать, что даже если она и запрещает верующим добровольно принимать смерть и помощь ближних в этом, то в наше время, когда вера основывается на знании, вряд ли удастся воспрепятствовать другим людям, неверующим, законное осуществление их права на самоопределение. Включая право на смерть для тех, кто выше биологического фактора ставит сохранение человеческого достоинства, поднимающего наш род над прочим тварным миром. Подобно тому, как мы не отрицаем учение о загробном мире и соответствующие ритуалы (это облегчает верующим примирение с мыслью о кончине) или веру в искупительную силу страдания для тех, кто видит в этом путь к спасению души.

Ныне — благодаря достижениям теории эволюции и биологии — человечеству становится доступно мировоззрение, согласно которому всем достигнутым, сутью своей мы обязаны извечной борьбе за существование. Медицина же подвела нас к осознанию истины: бренность бытия — не кара Господня, а причина и час смерти определяются все более глубоко осваиваемыми физиологическими, биохимическими и психологическими процессами, ускорять или замедлять которые человечество уже научилось. В свете всего этого нелегко будет внушить верующим, будто бы Создатель является властителем смерти. Будто бы Он — явление трансцендентное, непостижимое разумом — сохранил за собой исключительное право устанавливать, когда и как человек умрет.

Думается, в наше время большинство людей все труднее заставить верить в искупительную силу страдания. Должно быть, дело обстояло проще во времена Иисуса Христа или в Средневековье, когда люди были почти бессильны против боли и немощи, вызванными болезнями. Отсюда и вера (возможно, порожденная чувством справедливости), что страдания от боли при жизни и муки, тяготы предсмертной агонии будут вознаграждены блаженством в Царстве Небесном.

Даже унижение, для многих еще более тяжелое, чем предсмертные муки, теперь воспринимается не столь безропотно, как в сравнительно недавние времена. Поколениям новой эпохи трудно даже вообразить себе унижения, которым подвергались крепостные при феодализме. Людям нового, современного склада ума и чувств трудно будет смириться с искусственно затянутой агонией, когда человек неизбежно утрачивает контроль над своими физиологическими отправлениями и страдает от собственной беспомощности.

Церкви, некогда сковывавшей духовное развитие человечества и упорно устремленной в прошлое, тоже коснутся новые веяния — это всего лишь вопрос времени. Можно предположить, что иерархи основных религий уже в недалеком будущем предоставят верующим возможность достижения легкой или, по крайней мере, максимально лишенной страданий смерти. Которая из конфессий первой осуществит этот поворот? В принципе может любая. И не обязательно первопроходцем окажется протестантская, решениям которой, кстати, до сих пор во многом следовал Ватикан, например, в переводе Библии на национальные языки, дабы не знающие латыни массы католиков могли слушать и читать священные тексты на родном языке.