Чтение онлайн

И Наставник говорил: «Если я теряю свое сознание, свое я на время сна, то ничего страшного, если я потеряю его навсегда».

Страх преследовал его всю жизнь. Иногда он подымался среди ночи, садился на край кровати и в ужасе говорил: «Мать твою так, еще же и помирать надо». Постыдное воспоминание: на вопрос шестилетнего сына о смерти раздраженно ответил: «Все люди умирают, и я тоже умру». Вечером сына уложили спать, слышит – плачет, зашел, он уткнулся головой в подушку, попа кверху, сквозь слезы: «Почему все будут жить, а вы с мамой будете умирать?» Бросился успокаивать: нет, умирают от болезней, а мы будем лечиться и жить.

Его нервная система с ее наследственными изъянами – раздражительностью, вспыльчивостью, навязчивым пережевыванием своих горестей (рефлексией) — от ужаса смерти еще более портилась. Русский религиозный философ немного успокоил: русскому характеру вообще присуща метафизическая истерия, склонность к одержимости. (Допушкинский поэт в ужасе восклицал: «О, если бы со мной погибла вся вселенна!»

Он же всю жизнь повторяет грустное успокоение от Пушкина: «День каждый, каждую годину / привык я думой провождать / Грядущей смерти годовщину / меж них стараясь угадать… И пусть у гробового входа / Младая будет жизнь играть / И равнодушная природа / Красою вечною сиять»).

Очень любит последнюю симфонию Чайковского, но старается пореже слушать – прощание с жизнью, слеза прошибает. Автор написал и умер (в 53 года).

Его жизнерадостный начальник как-то поведал:

— А старики не боятся смерти, они спокойно к ней относятся.

«За такие слова по морде бьют!» – в свои 30 лет только так мог подумать. Однако с годами страх ослабел, возникло некое равнодушие, безразличие. По времени это совпало с годами разрушения страны после 1985 года, с депрессией по этому поводу. Бодрый вид западных пенсионеров позволяет предположить: возможна спокойная старость, сопровождаемая словами Наставника: «Я радостно возвращаюсь к Богу, зная, что мне будет хорошо. И не только не сокрушаюсь, но радуюсь тому переходу, который предстоит мне». Ну, насчет радуюсь он, пожалуй, переборщил.

Теперь его, как и других атеистов, преследуют. Кричат: раз ты безбожник, значит тебе все дозволено, никакой морали у тебя нет. «Господа, говорит он, граждане, помилуйте! Меня воспитывали в любви к ближнему, в духе советского морального кодекса, намекая при этом, что кодекс списан с заповедей Христа. По жизни я не крал, не убивал, не прелюбодействовал (ну, почти). Да, служил в армии, ходил в суды, но церковь в отличие от Христа, допускает сие. Да, знаю эту заповедь Достоевского: не имеющий надежды на Царство Небесное считает, что здесь на земле всё дозволено. Но я-то наоборот, помня о конечности жизни, спешил сделать всё как лучше: учиться, трудиться ради общего блага, детей вырастить. Да, хотел заниматься не всяким трудом, а только творческим. Так ведь и об этом Христос сказал в притче о талантах – не зарывай в землю (Мф 25,14–30). Да, в спешке мог быть непослушен – если казалось, что начальство не печется об общем благе, мог и врезать ему. А оно – мне. Христос же говорил: Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное (Мф 5,10)».

А Достоевский был художник, поэт мысли. Кроме формулы «Все дозволено» у него были и другие озарения: легенда о Великом Инквизиторе, слезинка ребенка для счастья человечества, «право» великого человека на преступление, «красота спасет мир», «бесы»… А вот еще одну любопытную находку (догадку?) почти не вспоминают. В «Подростке» – большой монолог о людях, потерявших Бога, почувствовавших себя сиротами и посему возлюбивших друг друга. «Я представляю себе, мой милый, что бой уже закончился и борьба улеглась… Настало затишье и люди остались одни, как желали: великая прежняя идея оставила их… И люди вдруг поняли, что они остались совсем одни, разом почувствовали великое сиротство. Милый мой мальчик, я никогда не мог вообразить себе людей неблагодарными и оглупевшими. Осиротевшие люди тотчас же стали бы прижиматься друг к другу теснее и любовнее; они схватились бы за руки, понимая, что теперь лишь они одни составляют всё друг для друга. Исчезла бы великая идея бессмертия, и приходилось бы заменить ее; и весь великий избыток к тому, который и был бессмертие, обратился бы у всех на природу, на мир, на людей, на всякую былинку. Они возлюбили бы землю и жизнь неудержимо и в той мере, в какой постепенно сознавали бы свою преходимость и конечность, и уже особенною, уже не прежнею любовью. Они стали бы замечать и открыли бы в природе такие явления и тайны, каких и не предполагали прежде, ибо смотрели бы на природу новыми глазами, глазами любовника на возлюбленную. Они просыпались бы и спешили бы целовать друг друга, торопясь любить, сознавая, что дни коротки, что это – всё, что у них остается. Они работали бы друг на друга, и каждый отдавал бы всем всё свое и тем одним был бы счастлив. Каждый ребенок знал бы и чувствовал, что всякий на земле – ему как отец и мать. «Пусть завтра последний день мой, — думал бы каждый, смотря на заходящее солнце, — но всё равно, я умру, но останутся все они, а после них дети их» – и эта мысль, что они останутся, всё так же любя и трепеща друг за друга, заменила бы мысль о загробной встрече. О, они торопились бы любить, чтоб затушить великую грусть в своих сердцах. Они были бы горды и смелы за себя, но сделались бы робкими друг за друга; каждый трепетал бы за жизнь и счастие каждого. Они стали бы нежны друг к другу и не стыдились бы того, как теперь, и ласкали бы друг друга, как дети. Встречаясь, смотрели бы друг на друга глубоким и осмысленным взглядом, и во взглядах их была бы любовь и грусть…»

Как хорошо быть поэтом – он и так может, и этак!

«А я так и остался без веры в Бога. Меня с ним как-то никто не познакомил».

Интересно, что Конфуций говорил только о моральном кодексе, а о Боге не говорил и загробной жизни не обещал.

Мы диалектику учили не по Гегелю. А по краткому курсу истории компартии, одна глава которого излагала основные гегелевские понятия. Излагала просто и ясно. Похоже на то, что вождь сам написал, теоретик марксизма, ученик духовной семинарии.

Изучение началось в вузе, повторение пройденного – каждые два года в системах политической учебы. (За два года овладевали кратким курсом, потом начинали снова, с отмены крепостного права). Утомительно.

Учили такие законы диалектики, как переход количественных изменений в качественные, единство и борьба противоположностей, закон отрицания отрицания. Учили так: зачитывали закон и приводили примеры из жизни. Его подмывало копнуть глубже: почитать самого Гегеля. Все его уважают, не только марксисты. В начале 19 века люди бредили Гегелем, в том числе передовые русские мыслители Белинский, Герцен. Товарищу Герцену – самая глубокая благодарность! В отчете о былом он описал свое увлечение Гегелем с присущей ему самоиронией: изложил некую очевидную мысль простым языком, а потом – гегелевским. Потрясающий эффект! Желание читать Гегеля отпало враз и навсегда. Добрейший Александр Иванович добавил в оправдание великого диалектика: он, мол, зашифровывал свои мысли ради потехи над своими нестерпимыми поклонниками.

Философская заумь, наверно, вообще присуща ученым немцам. Колесов долго собирался одолеть «Капитал» Маркса, прочитывал первые главы и отключался. Потом его успокоили зарубежные авторы толстой книги «Современные экономические учения» – о двух десятках самых великих экономистов мира, в том числе о Марксе, в предисловии они высоко оценили его заслуги и мимоходом отметили излишнюю усложненность текста. Большое им спасибо, больше он никогда не брался за «Капитал».

Еще несколько раз прогорал на немцах. «Закат Европы» Шпенглера – какое интригующее название. Оказалось – гадание на кофейной гуще, напыщенная шелуха. «Доктор Фаустус» Манна, Ницше. Благодаря им научился читать по диагонали.

В поисках понятия развития часто натыкался на второй закон термодинамики. Ученые люди признавали, что, да, действительно существует в мире хаос, все кипит и бурлит, но постепенно успокаивается, вся энергия распределяется равномерно, наступает тепловая смерть и конец света (апокалипсис?). Этот закон издавна смущал его. Во-первых, получалось, что для понимания мира надо знать термодинамику, изучить какие-нибудь толстые книги с множеством формул. Во-вторых, это второй закон, а он и первого не знает, неудобно как-то оказываться в невежах. То есть он читал про первый закон, но каждый раз забывал и сейчас не помнит. Тогда он еще раз напомнил себе, что изобретает свои отмычки только для собственного употребления. Поэтому ему не нужны доказательства типа того, что второй закон термодинамики годится только для замкнутой колбы, а он уже изначально предположил, что колбы нет, а есть бесконечное пространство, и если уж в какой-то его части образуется покой, то неуспокоившаяся энергия поступит из другой части и… пусть всегда будет Солнце.

Опять вспоминается Наставник: не слушай ученых-естественников, они ничего не знают о смысле жизни. К сожалению, некоторые ученые, уставши от напряженной научной работы, идут по легкому пути: списывают нераскрытые ими явления на Божий промысел, на чудеса.

Вообще вера в чудо призвана как бы укреплять любую религию, но в то же время отвлекает ее от главной цели – воспитывать морально устойчивую паству. Люди любят верить в чудеса, причем не только в божественные (40 % верят в привидения, 30 % – в телепатию и в посещение Земли инопланетянами, 25 % – в астрологию), но лишь немногие увлекаются совершенствованием своего морального облика.

Стало модным посмеиваться над теорией эволюции. Подхватывать газетные домыслы о внеземных пришельцах, занесших жизнь на Землю (а ихняя жизнь откуда взялась?). Увлекаться реинкарнацией. Вступать в экзотические секты.

Наверно, после Дарвина еще много чего неясного осталось, но, повторяю, это вопрос науки, которая будет развиваться и открывать что-нибудь интересное. Видя поразительную целесообразность живого мира, желающий верить обязательно поверит в направляющую силу. А нежелающий будет уповать на дальнейшие успехи науки.