Эвтаназия
Шрифт:
Глава 16
Милиция появилась как из-под земли. И ее явно вызвал не тот тип с телефоном, потому что патруль нарисовался, когда он еще разговаривал.
— Попрошу разойтись, — скомандовал милиционер, ткнул пальцем в жизнерадостного ирландского сеттера и спросил: — Чья это собака?
Возникла легкая суматоха: хозяева быстро смекнули, что прогулка может вылиться в приличный штраф. Псы были практически мгновенно разобраны по поводкам. За исключением сеттера — он никак не желал осознать сложность момента и был твердо уверен, что люди в форме затеяли какую-то интересную игру. Пес отбежал в сторону и встал, задорно поглядывая на присутствующих и радостно виляя хвостом. Ему явно нравилось, что он в центре внимания.
— Чарли, — позвала его хозяйка, — Чарлинька, иди сюда.
Она сделала пару шагов в его сторону, Чарли напрягся… Хозяйка протянула руку, чтоб схватить его за ошейник, и у нее это даже получилось, но тут Чарли крутанул головой и вывернулся из ошейника.
— Ну все, — огорчилась женщина, — теперь его не поймать. Теперь только когда нагуляется, сам и прибежит.
— Это непорядок, — заявил милиционер. — Вы обязаны взять собаку на поводок.
В ходе дальнейших дебатов стороны обменялись довольно резкими словами. В конце концов патрульному это надоело, и он пригрозил, что, если хозяйка не предпримет ничего для поимки пса, этим вопросом займется милиция. И будет стрелять, потому что есть закон: в общественных местах собаки должны быть на поводке и в наморднике.
Толпа все это слушала, причем симпатии были явно не на стороне представителей правоохранительных органов.
— Фига себе, — протянул стоящий рядом со мной подросток. — Такую собачку застрелить хотят.
— А ведь нас тут много, — намекнула ему я, — надо бы помочь хозяйке…
— Точняк! — подхватил мою мысль парень и немедленно бросил клич: — Народ, пошли ловить Чарли!!!
Мы рванули в ту сторону, куда минуту назад побежал Чарли. На бегу я бросила взгляд в сторону сосредоточенных типов — они никуда не побежали. Это правильно, им нельзя отлучаться с места наблюдения. Я старалась держаться поближе к хозяйке.
— Часто он у вас убегает?
— Он вообще шебутной. Поэтому я вожу его сюда, хотя это запрещено, и не хожу за гаражи. Вырвется, убежит, еще под поезд попадет…
— Давайте туда сходим, — предложила я. — Жалко будет, если его милиция найдет. Я, конечно, не верю, что они стрелять будут…
— Зря не верите, — перебила меня владелица Чарли. — Прецедент уже был. Две недели назад добермана из автомата застрелили.
К счастью, идти к железной дороге не пришлось: метрах в двухстах впереди нас, из-за здания океанариума выскочил Чарли. Заметив хозяйку, он замер в живописной позе: тело напряжено, правая передняя лапа чуть приподнята.
— Вот паршивец! — ласково сказала хозяйка, явно гордясь своим любимцем. — Ведь знает, что ничего ему за это не будет!
«Паршивец», хоть и не мог слышать этих слов, отреагировал очень живо. Он несколько раз подпрыгнул на месте, приглашая нас в новую игру, после чего лениво развернулся и потрусил в сторону музея.
Глава 17
Здание Центрального музея Великой Отечественной войны представляло собой яркий пример того, что все надо строить в свое время. Задуманное и спроектированное в ту эпоху, которую мои родители называли «брежневской», построено оно было, когда над страной уже вовсю дул «ветер перемен». Жители района энергично протестовали против «облагораживания» Поклонной горы. Бабуля с упоением рассказывала о времени, когда Поклонку еще не срыли и она возвышалась над Можайским шоссе. Копоть и гарь оставались внизу, где проходила магистраль, а наверху были липовые аллеи, высаженные во время весенних субботников жителями близлежащих домов.
Зимой здесь прокладывались лыжные трассы, а летом компании устраивали пикники. Это был цивилизованный лесок, маленький зеленый оазис почти в самом центре города.
Протесты жителей не увенчались успехом. Экскаваторы срыли гору, оставив лишь маленький холмик (наверное, чтобы не менять название, а то вроде как «гора» — а никакой горы не осталось). Мы в детстве, а до нас мои родители в их детстве, а еще до этого — многочисленные поколения, чье детство прошло в этом районе, были твердо уверены, что именно на этом холмике стоял Наполеон Бонапарт, ожидая ключи от Москвы. Ключей он не дождался, зато посмотрел на пожар, уничтоживший большую часть города. Впрочем… Горожане отстроили его заново. Есть такая особенность у больших городов — всякий раз отстраиваться заново. Я как-то раз взяла в прокате диск с фильмом «Страсти по Андрею», рекомендованный мне Добрыней. Фильм меня потряс. Особенно эпизод с пытаемым монахом, когда он спокойно так, зная, что через минуту ему в рот зальют расплавленный свинец, говорил: «Вы все равно уйдете, а мы опять все отстроим…»
Впрочем, я отвлеклась. После того, как гору срыли (предварительно спилив чудесные липовые аллеи), получившееся пространство обложили каменными плитами, построили фонтаны, подсвечивающиеся вечерами жутковатым красным цветом, и возвели монументальное, помпезное, неуютное и некрасивое здание. Перед зданием водрузили стелу, переплюнувшую даже «женщину с бомбой», что у развилки Кутузовки с Большой Дорогомиловской. По замыслу автора стелы, на высоте ста двадцати двух метров от земли должна была парить богиня победы Ника, вокруг нее — поющие ангелы. Идея хорошая; Ника, как нам известно из древнегреческих легенд, была крылатой, стало быть, больше не ходила, а летала. Однако ж воплощенная в камне и металле композиция производила издалека странное впечатление: более всего она напоминала жука, пришпиленного булавкой. Но стела — это было еще не самое страшное. Гораздо хуже был памятник в виде длинной очереди людей — дар городу от популярного скульптора. Злые языки, коих на проспекте проживало немало, утверждали, что он пытался подарить этот памятник Израилю, чтобы его установили около Стены плача. Дипломатичные израильтяне вежливо поблагодарили и… отказались. Сначала памятник поставили там же, где и красные фонтаны, но довольно скоро перенесли, спрятав его за зданием музея. Поговаривали, что с протестом выступили жильцы тех квартир, чьи окна выходили на Поклонную гору. Видеть ЭТО каждый день из окна — тяжелое испытание даже для крепкой нервной системы. Другая версия переноса памятника гласила, что, дескать, из-за него было много аварий. Неподготовленные водители, завидев скульптурную композицию, в ужасе били по тормозам.
Теперь он находился в таком месте, откуда его не было видно ни из окон, ни с дороги. От переноса памятник, однако же, своих пугающих свойств не растерял — когда зазевавшиеся туристы заворачивали за угол здания музея, их там ждал сюрприз. Поэтому, особенно в жаркие летние дни, неподалеку от монумента постоянно дежурила «скорая», дабы успеть оказать первую помощь гражданам со слабым сердцем. И только относительно недавно от памятника появилась существенная польза — уже несколько голливудских десантов высаживалось на Поклонке для съемок фильмов ужасов. Статистов набирали из жителей окрестных домов, платили хорошо, поэтому желающих было всегда много. Я тоже как-то раз приняла участие в подобном мероприятии, а заодно поинтересовалась, чем так полюбилось это место кинематографистам из далекой Америки.
«Васья, понимаешь, это большая экономия бюджета. Не надо дорогих декораций, — объяснил мне оператор Боб, когда мы с ним пили пиво в летнем кафе около фонтанов. — Здесь все отлично придумано — кровавые фонтаны, а та скульптура… — Он мечтательно закатил глаза. — Если бы это придумал я… Да за такой эскиз можно было бы получить кучу денег».
В данную минуту в сторону памятника бежал Чарли. Мы с хозяйкой быстро шли за ним, временами переходя на бег и выкрикивая «Чарли, Чарли». Пес не особо напрягался, но дистанцию держал примерно метров сто пятьдесят.
— Надо его поймать, — озабоченно сказала хозяйка. — Он запросто может через проспект побежать.
Мы прибавили шагу, Чарли тоже. Между нами по-прежнему были все те же сто пятьдесят метров, и ни сантиметром меньше. Добежав до памятника, Чарли совершенно не испугался, беззаботно задрал ногу, искоса посмотрел в нашу сторону и побежал к проспекту.
— Я знаю, куда он теперь побежит, — схватилась за сердце хозяйка. — Один раз мы его водили на ту сторону. Он к переходу побежал… А там собаки…