Чтение онлайн

— А что ж,— говорит Леонов,— и насбирал. Любуются на него, дивятся, прикидывают, сколько бы из него получилось сосисок, а ПЭ и течет.

— И не брезгуете?

— Чистоплюйство,— назидательно поднимает палец Леонов.— Партия навсе­гда от него отказалась: мелкобуржуазное чистоплюйство. По метахимическому составу, по структуре ПЭ одинакова, что с Аполлона Бельведерского, что с хряка. На него значительная часть населения, граждане еврейской национальности да татары, узбеки разные поглядят да и плюются, бывает, пережитки суеверий иудейско-исламских, а нам-то и ладно. Нам без разницы, все собираем, все народу на пользу идет: и сосиски, и ПЭ получаем. А в общем давайте смотреть.

Мечется по демонстрационному залу петух, то на голову лошади сядет, то хряку на жирнющий хребет!

— Петушок, петушок, золотой гребешок!

— А он кукарекать умеет?

А Леонов отошел от нашей серебряной клетки. Когда он со мной перешепты­вался, было немного смешно: я-то в клетке, за прутьями, а он по ту сторону ходит-похаживает, то подальше отойдет, то вплотную приблизится.

В нашу сторону:

— Попрошу внимания, девушки! — И куда-то в глубь зала: — Собачек я по­прошу, собачек, собачек давайте!

Отверзается люк в полу, выскакивают собаки: живой памятник опытам по физиологии.

— Кариатидочки, а знаете ли вы, где собаки бронзовые стоят?

— В Колтушах, возле Института академика Павлова, да?

— А еще? Ладно, после об этом, успеется... А сейчас... Ну-ка, Ляжкина, ну-ка, скомандуй! — И сует свою пластинку с кнопочками через прутья решетки нам.

Ляжкина — сама важность. Но пластинку берет еще неуверенно, нажимает на кнопочки осторожненько. А потом произносит — отчетливо, хотя и преодолевая волнение:

— По-про-щу зоообъект зэ-один. Зэ-один попрошу!

Ти-ши-на. Настороженно подняли благородные морды лошади, неподвижно застыл петух. Издалека глухим громом раскаты рычания доносятся.

— Это львы! — выдохнули мы в один голос.

Златогривые, с аристократическим скучающим выражением на физиях, важ­но шествуют львы. Один... два... четыре... восемь...

Львы на воротах

И стаи галок на крестах,—

вспоминается мне из «Евгения Онегина» — вот бы Гамлет меня похвалил!

Да, попали мы... Будто бы в книжку басен Крылова Ивана Андреича мы попали: и петух, и собаки, и коняги, а тут еще львы!

— Наши главные добытчики,— мурлычит растроганный пастырь.— Кошеч­ки наши милые, ах вы, лапочки. Цари зверей. A-а, да что там, давайте работать, потому как у нас и цари работать должны. Аллэ, Левушка!

Лев, ближайший к Леонову, плетется к одной из стоящих вдоль стенки тумб, прыгает на нее, застывает, положивши грустную голову на лапы.

— Генка, номер второй, аллэ!

Лев поменьше прыгает на соседнюю тумбу. И еще, и еще: и уже на всех тумбах по льву.

— А теперь и лошади, ну-ка! Аллэ!

Квадрига вздымается на дыбы. Вздымается, застывает, поднявши копыта.

На наших глазах происходит чудо: львы каменеют, шерсть их, утрачивая натуральную шелковистость, становится мраморно-глянцевитой. Мертвеют гдаза. Слепые, они устремляются в необъяснимую даль. Только что на львов кони косились, ушами прядали. А теперь они рядом со львами и — ничего — успокои­лись.

— Атвэрдитэл?

— Угадали, Лаприндашвили. Отвердитель. Новый испытываем, венгерский. PQ-18. Пэку, лещий их знает, что бы это по-ихнему, по-венгерски, значить могло. Однако смотрите!

Окончательно застывают лошади. Львы бронзовеют, погрузились в мрамор­ный транс. Застывает, распростерши крылья, петух. Хрюкнувши напоследок, костенеет кабан.

— Сейчас мы покажем вам весь процесс приготовления зоообъекта,— возве­щает Леонов. К нам через прутья клетки руку просовывает, выхватывает у Ляжкиной пластинку свою, нажимает одну из кнопок.— Сергей Викторович, Леонов докладывает, готово!

Как, сюрпризы не кончились? Из дальних ворот появляется колесница. Ее катят несколько солдат, синеют околыши знакомых фуражек. Колесница тяжелая, солдаты войск КГБ уж такие здоровяки, а лица их покраснели, глазища выкати­лись. Тяжеловато им. Тяжко.

А на влекомой солдатами колеснице...

— Халтурщики,— ворчит наш Леонов,— слышите, колесница скрипит? Опять смазать забыли, никогда не добьешься порядка. Уж я им задам!

А на колеснице в лавровом венке, горделиво поднявши голову, едет Феб, Аполлон. Незрячи его широко открытые всевидящие глаза, свободно простерты руки.

Солдаты подкатывают колесницу к квадриге. Слышно, как они переруги­ваются:

— Справа цепляй, мать твою...

— Осадил бы маленько...

— Хвост-то, хвост подбери, муди..!

Наконец колесница прицеплена. Все честь честью: застывшая четверка коней, за ними колесница, на колеснице же — бог.

— Здо-орово! — восхищаемся мы.

— Да, чистая работа, нам так слабо,— говорит кто-то, имея в виду, по всей вероятности, Аполлона.— Нам с вами так и минутки не простоять.

— А львы не... Не проснутся ли?

— Спокойствие,— уверяет Леонов,— ни один объект не проснется, проверено многократно. Желающие могут пройти сюда. Леонов открывает калитку. Делает приглашающий жест. В калитку ныряю я, за мною — Лиана Лианозян. За ней —Лаприндашвили, Ладнова, конечно же, и Ляжкина тут как тут. Больше желающих нет.

Подходим ко льву. О том, что он живой, догадаться можно только с большим трудом, уже зная, в чем дело.

Лошади. Застыли добротно. Застыл Аполлон, и радостно узнавать в нем... Ах да, снова Сережу, Сергея свет Викторовича! А он грациозно соскакивает с колесни­цы, смеется:

— Привет! Решил стариной тряхнуть, лабануть. Что, неплохая работа? А отвердителя, между прочим, ни капли. Ах, кооптированные вы наши сотруднички, что-то, смотрю я, кое-кто из вас загрустил. Дай, думаю, развлеку, подниму настроение людям, лабану бога. А товарищ Леонов не рассердится, так я думаю. Не рассердитесь, а, Леонов?

И Леонов смеется:

— Никак нет, и мысли такой не держу. И уж прямо скажу: хорошо у вас получается. Хорошо, товарищи, да?

— Хорошо! Хорошо! — гудим мы без тени лукавства,— Еще как хорошо-то!