Чтение онлайн

К началу 1945 года он был вынужден несколько изменить свои фантазии, поскольку стал понимать, что как главе американских оккупационных сил ему придется остаться в Германии по крайней мере на несколько месяцев после немецкой капитуляции. И все же он лелеял мысль, что Мейми сможет приехать к нему сразу после окончания боев. А теперь у него появилось противное ощущение, что даже это едва ли будет возможно.

А что касается свободы от ответственности, принятия решений и от груза командования, то он уже осознал, что эти мечты абсолютно беспочвенны. И хуже всего, он уже боялся того, что безопасность мира находится под угрозой. В его окружении было достаточно офицеров, которые с одобрением прислушивались к немецким шепоткам об антикоммунистическом союзе; с другой стороны, подозрения русских о мотивах Запада, по его мнению, граничили с паранойей (еще до того как лечь спать, Эйзенхауэр получил послание, в котором русские не признавали капитуляции в Реймсе и настаивали еще на одном подписании в Берлине). Это заставляло его усомниться в том, что с русскими вообще можно сотрудничать в восстановлении Европы. Отправляясь спать утром 7 мая, Эйзенхауэр чувствовал себя самым паршивым образом.

Но настроение Эйзенхауэра не мешало ему окинуть мысленным взором, что он совершил и что необходимо было отпраздновать, если бы у него нашлись силы. Все дело в том, что он, в отличие от Смита, не искал рыцарских сравнений для совершенного Дуайтом Д. Эйзенхауэром во второй мировой войне — что он выдержал, какой вклад внес в окончательную победу, какое место занял в военной истории.

К счастью, Джордж К. Маршалл, который, если не считать самого Эйзенхауэра, более других способствовал его успехам, отвечая на его последнее военное послание, говорил, обращаясь к нации и ее союзникам, а также ко всей армии США: "Вы завершили свою миссию величайшей победой в военной истории, — начал Маршалл. — Вы управляли с невиданным успехом самой мощной военной силой, когда-либо собранной на этой планете. Вы успешно преодолевали все возникавшие трудности, связанные с различными национальными интересами и международными политическими проблемами небывалой сложности". Эйзенхауэр, по словам Маршалла, сумел справиться с неисчислимыми снабженческими проблемами и военными препятствиями. "Во всех этих испытаниях со времени прибытия в Англию три года назад вы проявляли бесстрашие в действиях, рассудительность и терпимость во мнениях, а также смелость и мудрость в военных решениях.

Вы творили великую историю в интересах человечества, и вы демонстрировали те качества, которые составляют надежду и славу офицера армии Соединенных Штатов. Примите мое восхищение и искреннюю благодарность"*36.

Это была самая высокая похвала от самого лучшего адресата. И она была заслуженной.

Эйзенхауэр заслужил похвалу тем, что, разумеется, отдавал делу все свое время, энергию и страсть, но прежде всего благодаря своему уму, талантам и умению руководить людьми. И, конечно, он был удачлив — в своих назначениях, помощниках, подчиненных и начальниках, в своих оппонентах, в погоде в день "Д", — ему так часто везло, что "Эйзенхауэрово везение" вошло в поговорку. Но своим успехом он обязан далеко не одной только удаче. Одним из его отличительных командирских качеств было внимание к деталям, сочетающееся с интуитивным знанием, на какие детали стоит обратить внимание. Его предвидение погоды в день "Д" — это не слепая удача. Целый месяц перед 6 июня в своем перегруженном расписании он каждый день находил пятнадцать минут на капитана Стэгга. Он слушал прогноз Стэгга на ближайшие два дня, а затем забрасывал его вопросами. Он хотел проверить, насколько хорош Стэгг, чтобы, принимая решение, ради которого он был рожден на этот свет, он мог сам составить свою оценку.

Как солдата его прежде всего характеризовала гибкость. Он часто говорил, что при подготовке к битве планы незаменимы, но, как только битва началась, план становится совершенно бесполезным. Нигде это качество не проявилось столь ярко и действенно, как в его реакции на захват моста в Ремагене.

Эйзенхауэр обладал выдающимся умением понимать намерения врага. Только он один в сентябре 1944 года понял, что немцы будут сражаться до последнего патрона, и только он один осознал 17 декабря, что в Арденнах немцы начали контрнаступление, а не контратаку.

В Средиземноморье он был крайне осторожен в своих шагах, но в кампании в северо-западной Европе он продемонстрировал и смелость, и готовность идти на риск. Лучшим примером этому служит его решение десантировать в день "Д" 82-ю и 101-ю воздушно-десантные дивизии, несмотря на решительную рекомендацию Лей-Мэллори отложить десант. Если учесть громадный вклад парашютистов в успех дня "Д", то уже за одно это Эйзенхауэр достоин своей славы.

Он сделал много ошибок, хотя и меньше, чем в Средиземноморье. Некоторые происходили из-за выбора наименьшего из зол — пытаясь умилостивить Монтгомери, он не сумел взять Кан в середине июня 1944 года; по этой же причине не удалось разгромить немцев в Фалезе в середине августа и взять Антверпен в середине сентября. Капризы Монтгомери дорого стоили союзникам в начале января 1945 года, когда Монти не сумел замкнуть окружение немцев в Арденнах. Настрой Айка на наступление поздней осенью 1944 года стал главной причиной разведывательного провала в Арденнах. Эта неудача привела к самым тяжелым потерям американцев за всю войну.

Для критиков Эйзенхауэра его самой большой ошибкой является отказ от взятия Берлина (автор настоящей книги готов горячо спорить по этому поводу). В более широком смысле Эйзенхауэр был, конечно, не прав, питая столько веры (надежды) в будущее американо-советских отношений. Ему следовало бы понять, что невольных союзников разделяет слишком многое.

Но как стратег, представитель наивысшего командного искусства, он был чаще прав, чем ошибался. Он был прав в выборе Нормандии как места высадки, он был прав в выборе Брэдли, а не Пэттона в качестве командующего 1-й армией, он был прав, настояв на использовании бомбардировщиков против французских железных дорог, он был прав, выбрав наступление широким фронтом на Германию, он был прав, увидев в арденнском контрнаступлении немцев возможность для ответного удара, а не провал, он был прав, устроив генеральное сражение на западном берегу Рейна. Он был прав в своих больших решениях.

Он был самым удачливым генералом самой великой войны в истории человечества.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

МИР

Ко времени капитуляции Эйзенхауэр стал символом сил, которые разгромили нацистов, и надежд на лучший мир. Популярность его была поистине всемирной. Он вселял в людей непередаваемую уверенность. В месяцы после капитуляции в Реймсе при возникновении крупной проблемы тут же возникало его имя. Эдвард Р. Марроу сказал президенту Трумэну, что "единственный человек в мире", который может заставить работать ООН, — это Эйзенхауэр. Сидней Хиллмэн, профсоюзный деятель, говорил, что "только один" Эйзенхауэр может направить Германию в демократическое русло. Алан Брук признался Эйзенхауэру, что, если будет еще одна война, "мы доверим вашему командованию своего последнего солдата и свой последний шиллинг" *1. И демократы, и республиканцы чувствовали, что только Эйзенхауэр может принести и тем, и другим победу на президентских выборах 1948 года. Сам Трумэн сказал Эйзенхауэру в июле 1945 года: "Генерал, что бы вы ни захотели, я готов вам помогать получить желаемое. Это определенно касается и президентства в 1948 году" *2.

Сам Эйзенхауэр желал тихой отставки, во время которой он мог бы заняться писательством и чтением лекций. Но до выполнения этого желания оставалось ждать еще шестнадцать лет, поскольку нация продолжала призывать его к себе на службу на том основании, что он был "единственный человек", который мог справиться с новой задачей, а раз так, то его "долг" состоял в том, чтобы принять предложение. Он служил нации в пяти должностях — главы Американской оккупационной зоны в Германии, начальника штаба американской армии, президента Колумбийского университета, верховного главнокомандующего НАТО и президента Соединенных Штатов. И каждый из этих постов он принимал с неохотой, во всяком случае, он так говорил себе, своим друзьям и широкой общественности. Однако нет сомнения, что ему нравились вызов, новые задачи и получаемое от работы удовлетворение, и от пятидесяти четырех до семидесяти лет он был слишком активен, витален и поглощен работой, чтобы просто уйти в отставку. Не был он и совершенно равнодушен к удовольствиям власти и ее следствиям.

И хотя послевоенная карьера Эйзенхауэра вознесла его на восемь лет на вершину мировой власти, для него, так же как и для Вашингтона и для Гранта, с окончанием войны остались за плечами самые великие моменты его жизни. Несмотря на успех в политике, ничто после Вэлли-Форджа и Йорктауна для Вашингтона, Уайлдернесса и Аппоматтокса для Гранта не могло превзойти этих военных событий по драматичности, важности и полученному личному удовлетворению. Точно так же и для Эйзенхауэра — ничто для него не могло сравниться с днем "Д" и Реймсом.

Когда новость о капитуляции разнеслась по миру, она стала, по словам Черчилля, "сигналом к самому бурному взрыву радости в истории человечества". Для Эйзенхауэра последовавшие недели были полны деятельности — утрясание дел с русскими, оккупационные обязанности, дипломатические трудности, передислокация американских войск из Европы на Тихий океан, развлечение прибывающих важных персон, — но большая часть его энергии уходила на яркое, изматывающее, чарующее, долгое празднество.

Оно началось 15 мая, когда он принял приглашение провести вечер в Лондоне. С ним отправились Джон, Кей, Джимми Голт и Брэдли. Они взяли с собой восемнадцать бутылок лучшего шампанского из Реймса, а отужинали в ресторане отеля "Дорчестер", после чего отправились в театр. В вечеринке принимала участие и мать Кей, сама же Кей сидела рядом с генералом в театральной ложе, что запечатлено на знаменитой фотографии и добавило сплетен об их взаимоотношениях. В первый раз за три года Эйзенхауэр смотрел спектакль и ел в ресторане, это было его первое появление на широкой публике с июля 1942 года, и он поразился, каким знаменитым и популярным он стал. Публика в театре заулыбалась, закричала и потребовала от него спича. Он поднялся в своей ложе и сказал: "Это очень приятно возвратиться в страну, на языке которой я почти могу говорить" *3.

Главное празднество состоялось в июне в лондонском Гилдхолле. Черчилль настоял на участии Эйзенхауэра в официальной церемонии и проигнорировал просьбу Эйзенхауэра о том, чтобы в церемониях "избегать чрезмерного восхваления моей собственной роли в победах союзнической команды". Все внимание было приковано к Эйзенхауэру. Эйзенхауэру сообщили, что ему предстоит сказать основную речь в присутствии большой аудитории, включающей высокие военные и гражданские чины Соединенного Королевства, в историческом зале, заполненном британскими святынями, и получить меч герцога Веллингтонского. Он принял поручение с полной серьезностью, потому что "это было первое в его жизни серьезное официальное приветствие, которое ему предстояло произнести самому". Он работал над речью каждый вечер три недели подряд, читал ее бессчетное множество раз Батчеру и Кей и любому другому, кто соглашался слушать. Батчер предложил заучить речь наизусть, что дало бы впечатление спонтанности и избавило его от необходимости надевать очки. Эйзенхауэр согласился *4.