Чтение онлайн

Когда в январе 1949 года Эйзенхауэр прибыл в Вашингтон, он пришел в ужас. Только что разразился "бунт адмиралов"; ВМС хотели, чтобы им выделили большую, чем полагалось, долю в бюджете Министерства обороны, и добивались этого, понося ВВС и армию, заодно они требовали, чтобы флоту отводилась главная роль в вооруженных силах. Эйзенхауэр сказал Сведу Хазлетту: "В настоящее время претензии нашего флота вряд ли оправданны, если сравнивать его мощь и мощь флота любого из потенциальных противников". Он считал, что предлагаемый ВМС к строительству сверхтяжелый авианосец будет просто сверхудобной мишенью. Он высказал свои возражения против упорного стремления ВМС увеличить корпус морской пехоты. Почему, спрашивал он Сведа, флот должен иметь сухопутную армию в сотни тысяч человек? *10

Больше же всего Эйзенхауэра беспокоило то, что национальный ОКНШ выступал перед Конгрессом не как нечто единое, а каждый защищал свои особые интересы. Эйзенхауэр говорил, не скрывая своих опасений: "Некоторые из наших высших офицеров уже забывают, что у них есть главнокомандующий" *11. Для Форрестола это было ужасное время, когда он пытался заставить членов комитета сосредоточить внимание на русских, а не на борьбе между собой.

Эйзенхауэр посоветовал Форрестолу установить, чтобы в ОКНШ действовало правило принятия решений большинством голосов. Каждый в комитете будет волен воевать за свои интересы при решении вопроса о бюджете, но голосование должно быть тайным, а когда решение будет принято, им придется "выполнять [его] добросовестно, точно, с готовностью". Следующие два года Эйзенхауэр раз в неделю садился на поезд и ехал в Вашингтон; он слал Форре-столу длинные письма, в которых давал советы и выдвигал предложения, как лучше провести реорганизацию, отстаивал свою программу всеобщей военной подготовки; но чаще его вежливо терпели, нежели прислушивались к нему, и все потому, что он никогда не становился ни на чью сторону *12. Трумэну нужно было его имя, но не его мнение; Форрестол был, по словам Эйзенхауэра, "нервным, угнетенным, загнанным и несчастным" *13. (В мае 1949 года Форрестол покончил жизнь самоубийством.) Тем временем члены комитета продолжали препираться, ничуть не таясь и делая парламентариев свидетелями разлада в ОКНШ.

Весной 1949 года Трумэн обратился к Эйзенхауэру с просьбой занять место неофициального председателя ОКНШ. Должность не имела законодательного подкрепления, а поскольку Эйзенхауэр еще и бывал в Вашингтоне наездом, день или два в неделю, он не обладал бы реальной властью, чтобы оказывать давление на членов комитета. Он, вероятно, не смог бы постоянно быть в курсе всех подробностей противостояния, а в той обстановке доскональное знание деталей имело решающее значение. Он убеждал Трумэна выделять больше денег на оборону, но Президент настаивал на том, что необходимо сбалансировать бюджет и сумма в 15 миллиардов — это предел. У Эйзенхауэра было такое чувство, что все повторяется. "Конечно, результаты (неадекватной политики в области обороны) не дадут себя знать, пока не случится беда, — предсказывал он в июне 1949 года. — Мы делаем то, что делали в предыдущие десятилетия, нам просто не верится, что когда-нибудь мы окажемся действительно в тяжелом положении" *14. В роли "приходящего", неофициального председателя ОКНШ Эйзенхауэр был никак не защищен и имел ничтожное влияние на членов комитета, что прекрасно устраивало Администрацию Трумэна, но угнетало генерала. Ни рассудительность Эйзенхауэра, ни его авторитет и обаяние не помогли прекратить распри в ОКНШ. "Ожесточенная борьба продолжается, — записывал он в дневнике. — Все это — недостойный спектакль; я всерьез решил подать в отставку, так что смогу говорить, что думаю, и говорить открыто" *15.

Большую часть жизни Эйзенхауэр страдал от желудочных колик, случавшихся эпизодически. Это были отдельные приступы, неожиданные и как будто беспричинные. 21 марта 1949 года в Вашингтоне у Эйзенхауэра случился острый приступ. Его друг и личный врач генерал Говард Снайдер предположил, что у него некая форма энтерита (в действительности это был хронический илеит), и прописал Эйзенхауэру постельный режим и жидкую диету в течение недели.

Трумэн предложил Эйзенхауэру воспользоваться своей загородной резиденцией в Ки-Уэсте. Эйзенхауэр принял предложение и провел там три недели, наслаждаясь солнцем и восстанавливая силы. В апреле он отправился на север, в Огасту, где оставался месяц, встречаясь с друзьями по "банде", играя в гольф и бридж, удя рыбу и бездельничая.

В Ки-Уэсте Снайдер предупредил Эйзенхауэра, чтобы тот сократил курение: с четырех пачек в день до одной. Продержавшись несколько дней, Эйзенхауэр решил, что лучше вовсе бросить курить, чем подсчитывать сигареты, и так и сделал. Во все последующие годы он ни разу не закурил, что изумляло "банду", других его близких, знакомых, репортеров, освещавших его деятельность, и их читателей. Эйзенхауэра часто спрашивали, как ему это удалось; он отвечал, что очень просто: забыл о курении, и все. А в результате, обычно добавлял он с усмешкой, он стал свысока смотреть на тех слабаков, кто не имеет силы воли покончить с зависимостью от никотина. Клиффу Робертсу он говорил: "Я довел до совершенства... способность пренебрежительно усмехаться" *16.

Вскоре после возвращения Эйзенхауэра в Колумбийский университет у Джона — в то время преподавателя английского языка в Уэст-Пойнте — и Барбары родился второй ребенок, Барбара Энн. Первый внук Эйзенхауэров, Дуайт Дэвид Эйзенхауэр II, родился в 1951 году. Эйзенхауэр и Мейми души не чаяли во внуках. Генералу хотелось, чтобы они бывали у них как можно чаще и оставались как можно дольше; он обожал играть с ними, учить всяким полезным вещам, покупать подарки, наставлять. Особенно он привязался к своему тезке, которого домашние звали просто Дэвид, и по мере того, как тот подрастал, эта привязанность становилась все сильней.

С появлением внуков Мейми больше, чем всегда, захотелось иметь собственный дом. Никогда за тридцать четыре года совместной жизни у них не было собственного дома. Осенью 1950 года Эйзенхауэр нашел подходящий по соседству с фермой, которую Джордж Аллен приобрел для себя в окрестностях Геттисберга, штат Пенсильвания (позже Аллен скупил все земли вокруг фермы Эйзенхауэра, так что совершенно обезопасил его от вторжения нежелательных соседей). Ферма понравилась Эйзенхауэрам своим расположением, близостью овеянного исторической славой Геттисберга и взволновала тем, как истощена была здесь земля. Эйзенхауэр предвкушал, как займется восстановлением земли, сделает ее такой же, какой она была, когда он и Мейми впервые приехали в Пенсильванию после Германии. Мейми же мечтала, как приведет в порядок старый фермерский дом; в итоге, однако, пришлось ломать все, кроме наружных стен, и строить заново. Мейми он виделся как дом, где они проведут на покое остаток жизни, — просторные, полные воздуха комнаты и прекрасные виды, открывающиеся из окон. Эйзенхауэр на пару с Алленом затеял заниматься разведением скота.

В конце лета 1949 года Эйзенхауэр порвал все связи с Администрацией президента. Предметом разногласий между ними стал вопрос о бюджете. Трумэна вынуждали урезать ассигнования на оборону до суммы меньше 15 миллиардов в год; Эйзенхауэр настаивал на увеличении — до 16 миллиардов. Министр обороны Льюис А. Джонсон пригласил Эйзенхауэра помочь в распределении ассигнований (13,5 миллиардов) между ВМС, ВВС и армией. Эйзенхауэр согласился, но Джонсон чуть ли не каждое его предложение встречал в штыки, и, когда работа была закончена, Эйзенхауэр попросил освободить его от обязанностей председателя ОКНШ. Он вернулся в Колумбийский университет, "веря, что Вашингтон меня больше не увидит, разве что изредка и в качестве туриста" *17.

Но поведение того, кто намеревался никогда не возвращаться в Вашингтон на долгий срок, кто продолжал уверять, что его совершенно не интересует карьера политика, подозрительно напоминало поведение человека, который на самом деле решил стать кандидатом от республиканцев на президентских выборах 1952 года. Он не мог не спрашивать себя, к чему он стремится, потому что друзья и масса сограждан неустанно убеждали его включиться в предвыборную борьбу.

Каждый день ему приходилось отвечать на вопрос, хотя и звучавший по-разному, но подразумевавший одно и то же: "Разве вы не хотите стать президентом?" Он категорически отрицал это — в беседах с семьей у себя дома, с членами "банды", с другими близкими друзьями; он отрицал это в своем дневнике, не предназначенном для постороннего глаза; он отрицал это в своей переписке; отрицал в каждом публичном выступлении на тему выборов. Нет ни одного свидетельства в огромном собрании библиотеки Эйзенхауэра, вплоть до конца 1951 года, ни хотя бы намека на то, что он намеревался предпринять или втайне предпринимал какие-то шаги в этом направлении.

И все же невозможно было лучше рассчитать свои действия для обеспечения себе места в Белом доме, чем это сделал он. Его многочисленные появления на публике, близость к тем, кто обладает богатством и властью, суть его речей — все способствовало тому, чтобы требования к нему выставить свою кандидатуру росли. Никакой профессиональный политик не смог бы лучше организовать кампанию в поддержку генерала, чем он сам это сделал.

Чтобы стать сильным кандидатом, он должен был не походить на кандидата. Пока не произошло выдвижения, ему следовало дистанцироваться от своих ярых сторонников. На публике — быть убедительным и говорить бесспорные вещи, избегая определенной позиции по особо спорным вопросам текущей жизни, чтобы не сесть на великую мель американской политики. Он должен был оставаться на виду у всей страны, но не как кандидат, выпрашивающий голоса, а как государственный человек, который высказывается по каким-то насущным вопросам, согласуясь с мнением большинства. Он должен был несколько отойти от демократов, но не дать повода Рузвельту и Трумэну заподозрить его в неблагодарности в ответ на внимание, которое ему оказывали, привлекая к работе в правительстве. Он должен был найти подход к наиболее состоятельным людям страны и убедить их, что он не авантюрист и в налоговой и экономической политике придерживается консервативных взглядов. Ему необходимо было поддерживать свой образ верховного главнокомандующего — твердого, решительного, человека незаурядного ума, заслуженного, который на равных общается с Черчиллем и де Голлем и другими выдающимися людьми столетия, как и образ Айка — дружелюбного, общительного, приметного, человека из народа, паренька с канзасской фермы, сохранившего застенчивость и чуточку ошеломленного всеобщим вниманием, всего лишь простого солдата, старающегося выполнить свой долг.

Все это он сделал, чем и открыл себе прямую дорогу в Белый дом. И однако, идя по этой дороге, он на каждом шагу заявлял, что у него в мыслях не было домогаться поста президента. Он часто сокрушался, что никто, даже друзья по "банде", не верил его словам, но как можно было им поверить, видя то, как он действует? Подробно описывая его двойственное поведение, я вовсе не хочу предположить, что он однажды, где-то после победного для Трумэна вечера, уселся и составил план действий, конечной целью которых было попасть в Белый дом. Все, что он делал в период с ноября 1948 года по конец 1950-го, он делал бы все равно, даже если бы в 1948 году победил Дьюи и всякие разговоры на тему "Эйзенхауэра в президенты" потеряли бы смысл. Но поскольку никто не знает этого лучше, чем он сам, его поведение не позволяет сказать с определенностью, когда и как он сделал свой политический выбор. Он не принимал решения, что хочет стать президентом, и не подчинял своих действий этой цели, но постоянно давал понять: возможность, что такое желание у него появится, есть, она даже увеличивается. Ему не нужен был Белый дом, но он столь превосходно проявил себя на общественной стезе и в личной жизни, что, как никто другой из кандидатов за всю американскую историю, кроме одного Джорджа Вашингтона, был нужен Белому дому.