Чтение онлайн

Он говорил, что никогда не станет добиваться избрания по собственной воле и никогда не даст согласия на свое выдвижение, пока не убедится, что это необходимо, что его долг — вступить в предвыборную борьбу.

Восхождение Эйзенхауэра к Белому дому началось на другой день после избрания Трумэна. Эд Бирмингем из Алабамы, преуспевающий брокер на фондовой бирже, попросил Эйзенхауэра быть почетным гостем на обеде в Чикаго, где соберутся ведущие бизнесмены, издатели и банкиры Среднего Запада. Эйзенхауэр не раздумывая принял приглашение; его высказывания во время обеда по поводу опасности, которая грозит со стороны правительства и профсоюзов, высоких налогов и незаметного наступления социализма, были встречены длительными аплодисментами. Вскоре после возвращения в Нью-Йорк он побывал почетным гостем Уинтропа Олдрича, директора банка "Чейз манхеттен", на вечере в "Рэкит энд теннис клаб" в Манхеттене. Когда Фрэнк Адамс, председатель совета "Стандард ойл" из штата Нью-Джерси, попросил его побеседовать в конфиденциальном порядке с членами правления компании об "основных проблемах современной экономики, политики и в социальной сфере"*18, Эйзенхауэр изъявил готовность прийти на следующий же день. Такому порядку он неукоснительно следовал два года. В конце этого периода в стране едва ли остался хоть один преуспевающий бизнесмен, издатель или финансист, который не узнал бы крепкого рукопожатия Айка, не видел бы его широкой улыбки, не заразился бы его энергией и энтузиазмом, не был бы под впечатлением от его непоколебимой твердости.

Между тем контактов с политиками он старался избегать, но они навещали его, обычно тайно, или присылали своих эмиссаров. Меньше всего он желал, чтобы его видели в обществе губернатора Дьюи. Так, когда Дьюи попросил его о личной встрече в июле 1949 года, Эйзенхауэр ответил согласием, но при условии, что Дьюи придет к нему с заднего крыльца и без свидетелей.

Губернатор возразил, что он "принадлежит обществу", что его репутация среди граждан "все равно что общественная собственность", и потому он обязан "тщательно следить за тем, чтобы не потерять" лица "во имя блага всего народа". Губернатор объяснил Эйзенхауэру, что считает его "единственным" человеком, который может "спасти эту страну, иначе она рухнет ко всем чертям, отданная во власть патернализма, социализма и диктатуры". Эйзенхауэр ответил, что он "никогда не захочет заниматься политикой", никогда не станет добиваться избрания, что он, безусловно, исполнит свой долг, но: "Я не думаю, что найдется причина, настолько убедительная, чтобы я поверил, будто мой долг — добиваться политической власти"*19. После этого Дьюи стало окончательно ясно то, что он и так знал: его задача — "убедить" Эйзенхауэра, в чем именно состоит его "долг".

На протяжении всего 1949-го и частично 1950 года Эйзенхауэр неоднократно записывает в дневнике: "Я не собираюсь, теперь или в будущем, по своей воле уходить в политику", но всякий раз в записях присутствует вот это "до тех пор, пока". "Если когда-либо так случится, то это произойдет под давлением обстоятельств, которые сокрушат все мои аргументы, предъявят мне столь неоспоримые доказательства необходимости окунуться в политику, что мой отказ будет равнозначен отказу исполнить свой долг". Он говорил, что его нельзя убедить, и добавлял: "...если я когда-нибудь, в будущем, решусь дать утвердительный ответ... то это будет потому, что друзья меня переоценили"*20. Но тут же он всячески подталкивает своих друзей, чтобы они постарались убедить его, разъезжая по стране с открытой критикой состояния национальной обороны, положения Америки в мире, сползания к социализму и диктатуре.

В июле 1950 года он оказался в самом сердце правого республиканизма, в Бохимиэн-Гроуве, уединенном месте в Калифорнии, куда каждый год съезжались миллионеры — поболтать, послушать речи, порезвиться, попьянствовать, короче, расслабиться и завязать контакты. Главной фигурой в Гроуве был Герберт Гувер; все звали его "шеф". Эйзенхауэр приехал сюда на специальном поезде, который предоставил ему президент железной дороги Санта-Фе; в Калифорнии, в Гроуве, он очаровал всех (включая конгрессмена Ричарда Никсона, который имел с ним в эту первую их встречу короткую непринужденную беседу) своей простотой, открытостью и критикой "Нового курса".

25 июня 1950 года Северная Корея напала на Южную. Трумэн отреагировал немедленно; по инициативе США Объединенные Нации приняли резолюцию, осуждающую агрессию и возлагающую на ООН обязанность защищать Южную Корею, а тем временем Трумэн распорядился послать в район боевых действий флот и авиацию, за которыми должны были отправиться и сухопутные войска.

Никто в Администрации президента не подумал пригласить в Вашингтон Эйзенхауэра для консультации, тем не менее он приехал сам, через три дня после начала войны. В Пентагоне он разговаривал с высшими должностными лицами и остался разочарованным. "Я пришел туда, ожидая увидеть, что они носятся как ошпаренные, занятые проблемами переброски войск, их снабжения и прочими, которые необходимо решать, чтобы расхлебать всю эту корейскую кашу", — записывает он в дневнике. Но "казалось, что они еще колеблются". Эйзенхауэр заверил их, что поддерживает решение Трумэна, затем подчеркнул: "...применяя силу, нельзя ограничиваться полумерами, это противопоказано... ради Бога, встрепенитесь!.. Необходимо просчитать все варианты, чтобы быть готовыми к любому повороту событий, даже к такому, который в конце концов может дойти до применения атомной бомбы (избави нас Бог от этого!)"*21.

Через неделю он вернулся в Вашингтон, чтобы встретиться с чинами из Пентагона, дать показания в комитете Сената, встретиться за ленчем с Трумэном и Джорджем Маршаллом. Эйзенхауэр и Маршалл сообщили Трумэну, что "горячо поддерживают" его действия, и посоветовали перебросить в Корею как можно больше сил, и как можно быстрее. Но хотя Трумэн и чины в Пентагоне убеждали Эйзенхауэра, что находящийся в Корее генерал Макартур получает "все, чего просит", у Эйзенхауэра сложилось впечатление, "будто никто не готовится начать серьезную мобилизацию... военные советники [Трумэна] слишком уверены в себе"*22.

Атмосфера в Вашингтоне в конце июня, в июле 1950 года ничем не напоминала ту напряженную деловую атмосферу, которая царила здесь в декабре 1941 года. Что касается самого Эйзенхауэра, то он переживал, что остается в стороне и, не имея возможности пользоваться свежей информацией, комментирует события, вместо того чтобы находиться в центре их, как в 1941 году. Но каковы бы ни были недостатки такой позиции стороннего наблюдателя, она имела свои преимущества. Одним из таких преимуществ была возможность давать советы без необходимости принимать решения. Так, он мог подсказать Трумэну принять программу ускоренного перевооружения, но ложившиеся на плечи Президента все связанные с этим юридические, экономические и политические проблемы его не касались. Например, он мог обвинять правительство — как позже и сделал, когда его правота стала очевидной, — в том, что советовал действовать активнее в Корее, но оно проигнорировало его совет.

Осенью 1950 года Эйзенхауэр почувствовал настоятельную необходимость уйти из Колумбийского университета. Народ был вовлечен в войну, мир переживал кризис, и старый солдат хотел участвовать в сражении.

Удача улыбнулась ему, настал его час. В 1949 году США и народы Западной Европы объединились в Североатлантический союз (НАТО). Перевооружение, не проводившееся, пока не началась война в Корее, теперь шло полным ходом. США осуществляли обширную программу по перевооружению, и Трумэн объявил о намерении отправить в Европу, в совместные силы НАТО, значительное количество новых соединений. Лидеры государств по обе стороны Атлантики единодушно решили, что Эйзенхауэр и есть тот "единственный человек", который сможет командовать войсками НАТО. В октябре 1950 года Трумэн вызвал Эйзенхауэра на совещание в Белый дом, где "просил" генерала принять назначение. Ответом Эйзенхауэра было: "Я солдат и готов выполнить любые приказания старших по должности"*23.

Это было идеальное назначение. Будучи командующим войсками НАТО, штаб-квартира которых располагалась в Париже, он может не комментировать события внутриамериканской и партийной жизни. Возвращение в Европу обеспечит ему место на первых полосах газет всего мира. Он сможет говорить, причем так, что к нему прислушаются, на самую дорогую для него тему: об Атлантическом союзе. У него будут ежедневные деловые контакты с главами правительств Западной Европы, а это только пойдет на пользу его образу одного из ведущих государственных деятелей мира. Его репутация величайшего солдата Запада еще укрепится. Благодаря этому посту он окажется в эпицентре крупнейших событий. Такой пост потребует усилий, достойных его талантов. Сыну Джону он объяснил: "Я расцениваю этот пост как самый ответственный из всех, какие есть в армии"*24. Он сможет оживить и укрепить отношения со множеством своих британских и французских друзей, завести новых среди западногерманских лидеров. Единственное, что его беспокоит, говорил он, это жена; у Мейми "сердце год от года слабее, и мне больно думать", что придется заставлять ее опять куда-то переезжать. Про себя же он знал, что будет счастлив, когда почувствует: "Я делаю все, от меня зависящее, в этот, как я уверен, кризисный для мира момент"*25.

Самое же замечательное, что он получает возможность сохранить результаты победы, одержанной под его командованием в 1945 году. Слишком невыносимо было представлять себе Европу, которую он освободил, поверженной и порабощенной Красной Армией — перспектива, в конце 1950 года казавшаяся вполне реальной. Он говорил Сведу: "Я склонен рассматривать наши усилия как последний шанс, который позволит выжить западной цивилизации"*26.

Но если Трумэн подобрал Эйзенхауэру превосходную роль, то Эйзенхауэру предстояло сыграть ее. Должность была едва ли не церемониальной; требования — реальными; возможность провала — велика. Единственное, что Совет НАТО решил определенно, — главнокомандующим будет Эйзенхауэр.

Но главнокомандующим чего? Многонациональных сил? Свободного объединения самостоятельных национальных армий? Какова будет численность войск? Откуда они возьмутся? Трумэн сказал, что намерен послать больше американских дивизий в Германию — две уже прибыли,— но Тафт и старая гвардия республиканцев ставили под сомнение право президента посылать американские войска в Европу в мирное время.

И хотя никто не решается говорить об этом открыто, все понимают, что без германских частей НАТО не сможет противостоять Красной Армии. Эйзенхауэр сам чувствовал, что "безопасность Западной Европы требует более заметного участия Германии", но Западная Германия еще не является суверенным государством, она не член НАТО, да и в любом случае французы, голландцы, бельгийцы и другие придут в ужас от перспективы возрождения немецкой армии спустя всего пять лет после того, как они освободились от нацистов. Добиться согласия на перевооружение Германии будет непросто. Столь же непросто будет осуществить общеевропейское перевооружение.