Фабрика кроликов
Шрифт:
– Ты следишь за котировками акций «Ламаар энтерпрайзис»? – спросил Фрэнки, не успели мы усесться за стол.
– Нет. Не хочу иметь с «Ламаар» ничего общего.
– В понедельник вечером акции шли по восемьдесят пять долларов, – сообщил Фрэнки. – Во вторник мы с папой первым делом купили по тысяче штук. А сейчас они подскочили на тридцать два пункта. Представь, мы за три дня срубили тридцать две тысячи баксов.
– Хорошо же ты начинаешь процесс реабилитации, – заметил я.
– Не кричи на него, – вмешался Большой Джим. – Это я предложил, и деньги были мои. Я только спросил Фрэнки, как, по его мнению, хорошее ли это вложение средств.
– И что же посоветовал наш преуспевающий брокер?
– Он сказал, что дело выгодное. Я даже попросил Фрэнки обзвонить моих приятелей и убедить их тоже взять ламааровских акций.
Я шарахнул кулаком по столу.
– Черт возьми, папа! О чем ты только думаешь?!
И тут Фрэнки и Большой Джим заржали, как пара пьяных юнцов на студенческой вечеринке.
– Повелся! – чуть не плакал от смеха Джим.
– Повелся, повелся! – повизгивал Фрэнки. – Добро пожаловать домой, Майки. Мы по тебе соскучились.
– Нет, вы посмотрите, – рыдал Джим, – всего неделю назад он сидел на диване в студии Джея Лено, а сейчас опять в скорлупу залез!
Теперь смеялись уже и Энджел с Дайаной, так что мне пришлось признать – я действительно повелся, и тоже расхохотаться.
Назавтра, во вторник, 17 мая, Лебрехт и компания предстали перед федеральным судьей. Виновными они себя не признали. Процесс назначили на март следующего года. К делу подошли со всей серьезностью. Никакой шумихи. Никаких журналистов. Только трое стариков, по очереди поднимающихся с места и цедящих по два слова, дабы заверить судью в том, что они ничего плохого не совершили.
Фредди отпустили. Он действительно был мелкой сошкой. Терри по этому поводу выразился следующим образом: «У Нас нет доказательств, что Фредди оказывал содействие, занимался подстрекательством или принимал иное участие в деле „Ламаар“. Он всего-навсего лакействовал. Правда, прескверно – но за такое в нашей стране не сажают».
Трех наемных убийц схватили; ФБР активно работало с МОССАДом, Интерполом и полицией целого ряда стран в надежде на экстрадицию остальных.
В тот вечер Дайана заменяла на дежурстве подругу, так что я, предоставленный самому себе, позвонил Кемпу: мол, настало время воссоединения с моим псом. Домой я приехал в шесть вечера, и Андре появился точнехонько к ужину. Некоторые собаки сильно обижаются, когда хозяева надолго их бросают – по возвращении такой хозяин видит в собачьих глазах немой укор, – однако Андре радостно вбежал в дом, бросился в мои объятия, принялся лизать мне лицо, прогавкал нечто вроде «счастлив-видеть-тебя-старина», покатался по полу и вообще всячески дал понять, что слово «обида» не из его лексикона.
Я извинился перед Андре, объяснив, что причиной моей отлучки были отчасти дела, а главным образом любовь. Я рассказал Андре о Дайане и ее кошке ровно столько, сколько, по моим представлениям, он хотел услышать. Затем почесал черное мохнатое брюхо и сообщил, что мы с Дайаной подумываем жить вместе и разве не здорово, если мы станем одной дружной семьей.
В семь вечера зазвонил мобильник. Определитель номера не сообщил ничего вразумительного. Я нажал «ОК».
– Здравствуйте, детектив Ломакс. Это Дэнни Иг из Вудстока.
– Здравствуйте. Вот не ожидал.
– Я не отниму у вас много времени, – заверил Иг. – Только хочу поблагодарить вас за то, что вы сказали Айку Роузу.
– По какому поводу?
– По поводу моего судебного иска против «Ламаар энтерпрайзис».
– Но я ничего такого не говорил.
– Видите ли, на отношение Айка ко мне повлияло некое событие. Мне поступило предложение. Правда, сумма значительно меньше той, на которую я претендовал, но я-то в курсе, что последняя была сильно завышена. Главное, они признали, что я имею право на эти деньги, поскольку мой отец внес существенный вклад в развитие «Ламаар энтерпрайзис».
– Дэнни, я был бы очень рад расписаться в собственной причастности к вашему делу, однако, честное слово, это не моя заслуга.
– Не прибедняйтесь, Майк, – возразил Иг. – Юрист из «Ламаар» уверял, что Айк Роуз очень вас ценит. Наверно, вы сказали Роузу нечто такое, что заставило его изменить мнение обо мне.
– Я сказал только, что вы пытались помочь следствию. Если уж на то пошло, я полагаю, что именно наш с вами разговор в Вудстоке и направил меня по верному следу. Возможно, я сообщил об этом Айку.
– Видимо, все было именно так, – усмехнулся в трубку Иг. – Спасибо.
Вечер выдался теплый, и мы с Андре отправились на небольшую пробежку. По возвращении я разобрал стопку счетов, скопившихся за время моего отсутствия, потом затеял постирушку, прибрал в холодильнике и в половине двенадцатого наконец лег. Я уже засыпал, когда вспомнил, что сегодня за день. Я включил телевизор и ровно до полуночи смотрел «События вечера».
В полночь я выключил телевизор, выбрался из-под одеяла, открыл деревянную шкатулку, стоявшую на туалетном столике Джоанн, и провел пальцем по гравировке «Майк и Джоанна… пока смерть не разлучит нас».
Официально восемнадцатое число уже наступило. Сегодня я должен был читать письмо № 7, которое вероломно вскрыл еще несколько недель назад. Я не мог ждать июня, чтобы прочесть следующее письмо, и тем более июля, чтобы прочесть последнее. Я достал письма № 8 и № 9.
Глава 115
На конверте я увидел большую восьмерку. В верхнем ее круге Джоанн изобразила улыбающуюся мордашку. В нижнем – мордашку печальную. Таким образом, восьмерка наполнилась философским смыслом.
На первой странице стояла дата – 14 октября, то есть Джоанн писала за четыре дня до смерти. Бумага была желтая – видимо, такую выдали в больнице, ручка – черная шариковая. Джоанн больше не заботилась об аккуратности. Буквы расползались, а если Джоанн делала описку или передумывала, она просто зачеркивала ненужные слова и продолжала писать дальше.
Дорогой Майк!
Мое время истекло. Сегодня 14 октября; вряд ли мне суждено повеселиться на Хэллоуине – разве что я явлюсь к тебе в виде привидения.
Итак, это последнее мое письмо. Знаю, знаю, ты уже прочел Письмо Номер Девять и теперь недоумеваешь, как девятка может идти раньше восьмерки. Все просто, детектив Ломакс: письмо № 9я написала несколько недель назад, когда оксиконтин еще не начал разрушать мой мозг. Я припомнила все подробности нашей с тобой совместной жизни. Какие это сладкие воспоминания: хоть счастливые, хоть грустные, хоть глупые, – все равно сладкие. Но воспоминания и есть воспоминания. Мало-помалу я стала писать о будущем. О том, чем бы мы занимались, если бы я не должна была умереть. А потом с этих мыслей перекинулась на мысли о твоем будущем. Твоем будущем без меня.
И вот теперь, когда я излила на бумагу все свои надежды и мечты, я пишу это письмо, чтобы предостеречь тебя от чтения письма № 9. Не читай его – нив следующем месяце, ни в следующем году. Может, его вообще не следует читать, никогда. Но и не выбрасывай. Просто храни в нашей шкатулке.
Когда я училась в старших классах, мне попался рассказ О'Генри – и сильно меня зацепил. Дело происходит в Нью-Йорке в девяностых годах девятнадцатого века. Две подруги, молодые художницы Сью и Джонси, вместе снимают комнатушку. Джонси заболевает воспалением легких. Доктор говорит, что шансов у нее немного, потому что она вбила себе в голову, будто непременно умрет.
А на дворе поздняя осень. Джонси лежит в постели и целыми днями смотрит на кирпичную стену дома напротив. По стене вьется старый плющ; каждый день с него падает несколько листьев, и Джонси считает, сколько дней ей осталось жить. Вот на плюще двенадцать листьев, одиннадцать, десять, девять… Дует ветер, листья продолжают падать. Джонси отказывается от еды и говорит Сью, что умрет, как только последний лист оторвется от ветки. Сью задергивает штору и укладывает Джонси спать.
А этажом ниже живет старик художник. Он все грозится со дня на день написать настоящий шедевр, но, конечно же, никаких шедевров из-под его кисти не выходит. Чтобы заработать, он позирует Сью. Девушка рассказывает старику о плюще, который, того и гляди, убьет Джонси. Старик соглашается, что на Джонси нашла блажь.
В тот вечер идет дождь со снегом. Утром Джонси просит Сью отдернуть штору. На плюще остался один-единственный лист – желто-зеленый, он красуется высоко, под самой крышей. Джонси говорит, что к вечеру лист непременно упадет, однако он остается на плюще и на следующее утро, несмотря на холодную, ветреную и дождливую ночь.
Джонси решает: раз лист смог уцепиться за жизнь, значит, и она сможет. Девушка просит супу и обещает Сью выкинуть дурь из головы. На следующий день доктор сообщает Сью, что кризис миновал и Джонси теперь поправится, но вот старик художник с нижнего этажа сегодня утром умер. Его нашли у себя в квартире два дня назад, в мокрой одежде. Позже во дворе обнаружили лестницу, фонарь, кисти и тюбики с зеленой и желтой красками.
Сью велит Джонси посмотреть в окно. «Знаешь, почему лист до сих пор не унесло ветром? Потому что это шедевр нашего старого друга. Он нарисовал его на стене в ту ночь, когда сорвало последний настоящий лист».
Майк, ты понял, что я хочу сказать? Умирающая девушка – это не я. Это ты. Я – сумасшедший художник, а письмо № 9 – мой шедевр. Мой последний лист. Но если ты прочтешь его, ты узнаешь все, о чем я думала, что я чувствовала; ты поймешь, какой я была и какой могла бы быть. И тогда у тебя ничего не останется – я буду для тебя как раскрытая книга, от которой больше нечего ждать.
Но если ты не станешь распечатывать письмо № 9, сохранится частичка моей души, до сих пор тебе не известная. Ты сможешь гадать о ней, мечтать о ней, сходить сума оттого, что я не до конца раскрылась тебе. Именно таково представление о бессмертии в моих напичканных лекарствами мозгах.
Жизнь уходит из меня теперь гораздо быстрее. Это известно тебе, Майк, это известно мне, это известно врачам; больше я не напишу ни одного письма. Пусть письмо № 8 встанет последним, которое ты прочтешь. А письмо № 9 храни запечатанным, пока тебе не стукнет восемьдесят или сто лет. Просто храни. Только не прячь слишком далеко.
Жизнь вытекает из меня как песок; не в моей власти остановить эту неумолимую струйку. Но я не хочу, чтобы такой же струйкой утекла и моя любовь. Не забывай меня, Майк.
Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.
Джоанн.
Я сложил листки по старым сгибам и спрятал обратно в конверт. И взял последнее нераспечатанное письмо. На конверте стояло девять девяток. Я пощупал конверт. Письмо № 9 было значительно толще остальных. Я не сомневался: Джоанн уместила в нем все свои чувства, большие и маленькие секреты, наставления, признания, а также мудрость и, конечно, юмор, без которого Джоанн не была бы Джоанн.
Я подошел к ее туалетному столику и взял двойную фотографию в серебряной рамке.
– Нет, Джоанн, ты не права, – сказал я, глядя на фото. – Ты не старик художник, который возвращает меня к жизни. Ты просто помогаешь своему Майку обеспечить тебе бессмертие. Спасибо, родная.