Чтение онлайн

Боже, спасибо тебе за то, что ты создал Опру Уинфри. Ее шоу, посвященное теме вдовства, вышло как раз вовремя. Психотерапевт, специализирующийся на горе, советовал вдовцам и вдовам поехать туда, где они с покойным супругом провели самые счастливые дни. Опра показала, как с помощью ауто-тренингов можно смириться с потерей.

Если бы советы давал я, Большой Джим отмахнулся бы от меня как от назойливой мухи. Но советы давала Опра, и он отправился туда, где они с мамой были особенно счастливы.

А именно в частный отель «Хиллвью». Там мама и папа провели медовый месяц, а затем проводили чуть ли не каждый отпуск. В «Хиллвью» время поистине застыло – если, конечно, не считать появления в номерах цветного телевизора и системы кондиционирования, а также ежегодного повышения цен. Викторианский розарий выглядит точно так же, как в тот день, когда Джим и Тесс увидели его впервые. Выйти на террасу, где накрыт завтрак, по старой доброй деревенской традиции тянущий на две тысячи калорий, – все равно что шагнуть в девятнадцатый век.

Большой Джим в подробностях рассказал мне о своей поездке и в каждую годовщину маминой смерти слово в слово повторяет рассказ. Когда он приблизился к главным воротам, сердце его так сильно сжалось, что он не сомневался: сейчас его отправят прямиком в реанимацию. Владельцы отеля, Виктор и Джерри Гомперты, так же как и в предыдущие разы, начиная с медового месяца, подали Большому Джиму целый чайник чаю, целую корзину ячменных лепешек, джем семи сортов и варенец в миске несусветных размеров. Ему отвели лучший номер и выразили самые искренние соболезнования. Большой Джим опустился на белоснежную двуспальную кровать, уставился в окно – и усомнился в квалификации психотерапевта, специализирующегося на горе. Просидев так некоторое время, Большой Джим разделся и зашел в ванную, всю выложенную керамической плиткой, и стал под душ в двухместной душевой кабине.

Ни один рассказ Большого Джима о поездке в «Хиллвью» не обходится без фразы: «Сынок, нет ничего печальнее, чем двуспальная кровать и двухместная душевая кабина в номере на двоих, если одного из этих двоих забрала смерть».

Хоть меня в «Хиллвью» и не было, я наслушался подробностей и без труда могу представить, что произошло потом. Потом крупный пожилой мужчина сполз по стенке и просидел на полу минут двадцать. Горячая вода лилась ему на темя, слезы лились из его глаз – он оплакивал утраченную навеки часть себя самого и бормотал: «Опра, как ты ошибалась».

В тот же вечер, позднее, когда Большой Джим сидел на террасе, перед ним явилась Энджел и выразила свои соболезнования. Энджел Круз моложе Джима лет на двадцать, у нее огромные темно-карие глаза, кожа цвета карамели и блестящие черные волосы, какими Господь столь часто благословляет мексиканок. Невозможно представить себе «Хиллвью» без Энджел. Днем она официантка, вечером подает эспрессо и алкоголь гостям, засидевшимся в ресторане с обеда. Моих родителей Энджел всегда окружала особой заботой, вызывая мамино восхищение.

– Заметь, Джим, Энджел – девушка твоей мечты, – говаривала мама. – Во-первых, красавица, во-вторых, вся такая экзотическая, в-третьих, буквально смотрит тебе в рот. Когда в следующий раз поедем в «Хиллвью», заберем ее с собой.

– Мне не нужна экзотическая девушка мечты, – обыкновенно отвечал Джим. – Мне нужна сварливая старуха, которая может запросто спрыгнуть с горящего чердака, но полностью зависящая от меня, когда нужно разжечь мангал.

– Сварливые старухи имеют тенденцию отдавать Богу душу, – не отставала мама. – Когда очередь дойдет до меня, послушайся моего совета, забери Энджел.

Подобные шутки вошли у родителей в привычку, однако в тот вечер Джиму показалось, что мама говорила серьезно. Он предложил Энджел должность экономки. К великому его удивлению, Энджел вежливо отказалась.

На следующее утро Большой Джим позвонил мне. Голос у него был как у обиженного ребенка.

– Вообрази, я предлагаю жалованье больше, чем она имеет в отеле, плюс отдельную комнату и питание, а она говорит «gracias» и качает головой.

– Так найми кого другого, – отвечал я. – В Лос-Анджелесе экономок как собак нерезаных. Хоть одна, да согласится.

– Ну уж нет. Твоя мать советовала взять Энджел. На следующей же неделе поеду в «Хиллвью» и снова предложу ей работу.

Энджел снова сказала «нет». Теперь Джим оскорбился. В Лос-Анджелесе, налегая на жареную курицу и пиво, он принялся плакаться нам с Джоанн:

– Я предложил ей дополнительную сотню баксов в неделю, плюс автомобиль в полное распоряжение, плюс телевизор в комнату, плюс видак, плюс все, что душе угодно, а она опять нос воротит. С меня довольно.

– Попробуйте в последний раз, – сказала Джоанн. – Предложите ей ужин в ресторане.

Джим и Энджел стали встречаться. Через шесть месяцев он спросил, не хочет ли она уволиться из «Хиллвью» и переехать к нему. Насовсем. На этот раз Энджел сказала «да».

Было ровно восемь, когда я вломился на ранчо Ломаксов. Опоздал всего на полчаса. Для копа совсем неплохо. Розы, посаженные Энджел, едва начали распускаться, а фонарики в мексиканском стиле уже возвещали их скорое пышное цветение.

Сам дом появился в конце тридцатых в виде дополнения к комплексу беспорядочно разбросанных одноэтажных построек, представлявших собой типичную калифорнийскую усадьбу. Джим не устает повторять, что во времена его детства дом считался образчиком вкуса для не испорченных изысками соседей. С каждым годом в доме прибавлялось полезной площади, однако прибавлялось и архитектурной какофонии. Традиционную белую штукатурку фасада разнообразили красный кирпич и песчаник, доски клинообразного сечения и дубовые балки. В качестве последнего оскорбления мои родители, отличавшиеся практичностью в гораздо большей степени, чем любовью к прекрасному, покрыли террасу и оба крыла вульгарнейшим виниловым сайдингом, заказанным по каталогу. Сейчас на ранчо имеется еще четыре постройки, примечательные лишь тем, что сделаны они с достойной лучшего применения основательностью; единственное их назначение – защищать от атмосферных явлений газонокосилку, грабли, метлу и шланг. Ранчо не Букингемский дворец, но всякий раз, когда на горизонте появляется этот кубический кошмар, у меня наворачиваются слезы умиления.

У крыльца стояла неизвестная машина – черный джип «Чероки». Я предположил, что джип принадлежит пилоту, который с нетерпением ждет обещанного вина. По части пилотов судьба ко мне щедра – стараниями Джима я регулярно с ними общаюсь. Каждый новый приятель отца харизматичнее предыдущего и дольше предыдущего способен потчевать всех, кто не сумел скрыться, леденящими кровь подробностями вылетов, которые он совершал во славу родины. «Ну вот и настроился», – одобрительно пропищал внутренний голос.

Дверь открыла Энджел.

– Ма-а-айк, – по обыкновению, пропела она мое имя. Глаза Энджел лучились, точно уже один мой звонок доставил ей ни с чем не сравнимое удовольствие. – Ма-а-айк, ты отлично выглядишь!

– А ты выглядишь как мексиканская суперзвезда, готовая к крупному плану, – и прическа шикарная, и к макияжу не придерешься. – Энджел обняла меня крепко, как любящая мачеха. – И парфюм у тебя – прелесть. Надеюсь, отец сознает, как ему повезло.

– Я ему об этом по десять раз на день говорю, но если ты повторишь в одиннадцатый, вреда не будет.