Чтение онлайн

“Самозванец”, прочитал бы Ришье Лисий Хвост, попади оно в руки адресата.

Кто самозванец? Я - самозванец? Но почему?…

– За кого вы выдавали себя графу Генри Тасселу, Кёльдерер не то из Гродниц, не то из Аусбурга?
– прошипел маленький инквизитор, подступая все ближе.

– М`сир, я клянусь… - залепетал Гилберт.

– Не называй меня так!
– рявкнул священник, залепив ему пощечину.

Брызги крови полетели в стороны, но после побоев ублюдков-инквизиторов это по категории ударов не шло. Так, погладили слегка.

– О чем вы говорили?
– заорал священник.
– Почему ты лжешь? Кто ты на самом деле? О чем ты говорил с графом? Куда делась девушка?!

– Я не… я… да! девушка! там была девушка!
– завопил перепуганный и полностью сбитый в с толку наемник, внезапно обретая дыхание.
– Все побоище началось из-за нее!

Страшно было не только получать новые побои. По-настоящему страшно - когда не знаешь за что тебя бьют. Одно дело подвергаться избиению и пыткам, храня тайну, которую никто не должен вырвать из твоей груди, и совсем другой, когда терзают абы за что.

По ошибке.

Потому что подвернулся под руку.

– Опиши ее!
– коршуном прянул к нему священник.

– Молодая, красивая, - мысли путались, и он никак не мог собрать в голове хоть сколько-нибудь слов, какими можно описать девушку.

Он вообще с девушками до сих пор был неловок. Даже с той, веснушчатой, благодарной за свое спасение, он не посмел ничего лишнего. А она тоже была очень красивая. Потому на нее и взъелись.

Красивых не любят.

– Очень бледная. У нее… э… грудь была! И вообще она вся очень красивая. Как леди. Не hure, как назвал ее барон! Она не шлюха.

– Волосы!
– закричал священник.
– Цвет волос?

– Я… она…

– Цвет волос!

Его ударили сзади по голове - несильно, просто смазали по затылку, чтобы отвечал сразу, не тянул время.

Как на духу.

Как на исповеди.

– Белые! Белые, как молоко! И глаза были синие, как васильки в поле.

– Кто ее сопровождал? Кто ты? Почему ты врешь?

– Я не вру! Я Гилберт Кёльдерер из Гродниц, что под Аусбургом. А с девушкой был старик.

– Старик? Опиши его.

– Рослый… э… крепкий еще. В прошлом, наверное, из солдат или наемников. У него была длинная рапира и нелепая шляпа. И такой приметный шрам на лице.

– Имя! Его имя! Ее!

– Я не запомнил имен. Я не помню! Не помню!

– Где именно шрам? Как выглядит?

– Кажется… кажется у глаза. Такой треугольный, как от стрелы или выпада шпагой.

– Ты слышал? Запиши это!
– рявкнул священник, оборачиваясь к писцу.
– Приметы совпадают. Девушка с дезертиром из Башни!

Детина кивнул, снова высунул язык и еще ниже склонившись над стойкой, мучительно заскрипел пером.

Гилберт зачем-то отметил, что с начала допроса только два человека в гостинице открывали рот - маленький инквизитор и он сам. Монахи с лицами убийц в кольчугах и сюрко, напоминающих бело-зеленые рясы, не издали ни звука. Даже не хэкали, когда выбивали из него дурь.

– Я все вам сказал, святой отец. Отпустите…

Священник махнул молодому йодлрумцу рукой, приказывая молчать. В возбуждении он несколько раз прошелся мимо него, путаясь с длиннополой сутане и размахивая руками, точно мальчишка потешно марширующий рядом с полком солдат.

Затем, наконец, остановился.

Лицо его снова стало спокойным, только в глазах сверкал плохо скрываемый охотничий азарт.

– Мы с вами еще не закончили молодой человек, - его тон снова сделался вежливым и обманчиво-мягким, и Гилберт понял, что все плохое еще только начинается.
– Куда делась девушка?

– Я не знаю. Когда началась заваруха, стало не до нее. Я не видел. Она улизнула со стариком. Кажется, он вывел ее. Бесноватый что-то кричал, но я не запомнил - мне там по голове прилетело, в ушах звон стоял.

– Не лгите мне юноша. Куда делась девушка? Куда делся старик?

– Я не знаю…

– Что ж, по-хорошему вы не хотите. Пойдем длинным путем. Кто вы? Почему вы лжете? Кто такой Гилберт Кёльдерер из Аусбурга? О чем вы говорили с графом Тасселом? Зачем вы убили барона фон Талька?

– Я не…

Бац! Вспышка!

А потом еще.

– О чем вы говорили с графом Тасселом?

И еще.

– Кто такой Гилберт Кёльдерер из Аусбурга?

И еще.

– Зачем вы убили барона фон Талька?

Вопросы повторялись, меняясь местами, меняясь в деталях, но одни и те же - снова и снова. А вот боль от ударов не повторялась. Она всякий раз была новая.

Всю свою недлинную, в сущности, жизнь Гилберт считал, что может постоять и за себя, и за других. Эта уверенность помогала ему в голодную пору отрочества, когда ему нужно было кормить себя и пятерых младших братьев и сестер, и в последний год, когда, уже неплохо владея цвайхандером (фламбергом… надо привыкнуть говорить “фламберг”), он выступал в качестве защитника в судебных поединках.

И еще Гилберт считал, что может отличить правду от лжи.

Но сейчас он не был уверен даже в том, что знал о себе раньше. Все путалось и мешалось в голове.

Боль умеет переубеждать.

Если он Гилберт Кёльдерер из Гродниц, то почему в патенте написано - “из Аусбурга”, а в письме - “самозванец”.

Кто он? Куда делась девушка? Зачем надо было убивать барона? Что он забыл и напутал? Ведь он должен знать ответы на эти вопросы, потому что это единственный способ прекратить боль! Надо только их вспомнить, сказать и все закончится…

Но он почему-то не вспоминал.

– Кто вы? Почему вы лжете?…

Его вытащили во двор и бросили на землю лицом вниз. Удара о землю он даже не почувствовал. Блаженная темнота! два мгновения сна… из которого его тут же выдернули. А! Вода была ледяной, она обжигала как раскаленный металл. Спина превратилась в огромный ожог.

Гилберт заорал.

Снова плеснуло.

Две вечности в Аду. Кричи, Гилберт, кричи. Он кричал.

Вода лилась. Солнце затопило все вокруг, глаза нестерпимо резало, но жары больше не было. Его колотило от холода. Из-за слез он почти ничего не видел. Гилберта снова подняли и потащили; он чувствовал, как босые пятки бороздят дорожки в пыльной траве. Его втащили уже не в гостиницу, - на конюшню, в пахнущий навозом полумрак, издырявленный световыми пятен. В последний момент, прежде чем пылающий, затопленный солнечным светом, двор исчез, он увидел, как один из “зеленых” служек наклонившись над ведром, шепчет и делает знаки.