Чтение онлайн

Он взглянул на Захарию краешком глаза и увидел разъяснение своего брата, что Зак понял, кого именно он имел в виду. Голубые глаза Захарии потемнели, и Джек знал, что он тоже сравнивал их семейную жизнь с тем, что случилось с Херландером и Франческой Симоэнс.

— О, мне очень жаль это слышать! — Живое сочувствие Кристины было подлинным, и она протянула руку, чтобы положить ее на предплечье сына. — По крайней мере, если он может говорить только с несколькими людьми об этом, я знаю по крайней мере одного из них, кто будет сочувствовать, — сказала она.

— Я стараюсь, мама. Я стараюсь. Но это один из тех случаев, где есть не очень много, что каждый может сделать, кроме как слушать. — Он покачал головой, его глаза помрачнели. — Я не думаю, что эта история будет иметь счастливый конец, — сказал он тихо.

— Все, что ты можешь сделать, это все, что ты можешь сделать, сынок, — сказал ему Томас. — И твоя мама права. Если у него есть ты, чтобы говорить, то, по крайней мере, это человек, кем бы он ни был, знает, что он не один на один с этим. Иногда это самое главное из всего.

— Я постараюсь помнить это, — обещал Джек.

Затем последовала минута молчания, потом он встряхнулся и улыбнулся своей матери.

— Тем не менее, в ответ на вопрос, который начал весь этот разговор, если у нас есть морковный пирог на десерт, то, нет, я не хочу больше картошки. Я не собираюсь тратить место, которое я мог бы использовать для второй или третьей порции морковного пирога на картофельное пюре!

Несколько часов спустя, когда Джек добрался до своей квартиры, его мысли вернулись назад, к тому, что сказали его родители.

Правда заключалась в том, что — размышлял он — даже при том, что они знали о важности сочувствующего слушателя, Херландер Симоенс отчаянно нуждался в большем, чем Джек Макбрайд — или кто-либо еще — когда-либо будет в состоянии дать ему. И, не взирая на его обучение и предпринимаемые им усилия, профессиональной отстраненности Джека было недостаточно, чтобы защитить его от осадков отчаяния Симоенса.

Он проверил список входящих личных сообщений на комме, и ничего не обнаружив отправился через зону отдыха квартиры в спальню. В данный момент это была одинокая спальня без женщины, и он подозревал, что его собственная реакция на Симоенса имела непосредственное отношение к этому. Его последние отношения прокладывали путь к дружескому расставанию в течение нескольких месяцев еще до того, как Бардасано вызвала его, но он не сомневался, что его погружение в проблемы Симоенса ускорило развязку. И у него было еще меньше сомнений, что это было причиной того, почему он не испытывал особого энтузиазма для поиска нового романа.

Что довольно глупо с моей стороны, дойти до этого, подумал он с кривой усмешкой. Превратить себя в монаха это ведь не способ помочь Херландеру сейчас?

Может быть и нет, ответила другая часть его сознания. На самом деле, определенно, нет. Но очень трудно весело прыгать по жизни, когда вы видите как кто-то постепенно разрушается на ваших глазах.

Он разделся, встал под душ и включил воду. Захария, он знал, предпочитал быстроту и удобство звукового душа, но Джек всегда был зависимым от огромного, чувственного наслаждения горячей воды. Он стоял под барабанящими брызгами, поглощая его нежность, все же на сей раз он не мог полностью полностью отвлечься от всего, как обычно. Его мозг был слишком занят Херландером Симоенсом.

Это был контраст между бесплодным несчастьем нынешнего существования Симоэнса и близостью его собственной семьи, понял он еще раз. Эта утешительная, всегда приветствующая, заботливая любовь. Глядеть на своих родителей, видеть, как после всех этих лет их дети были еще их детьми. Взрослыми, да, и рассматривались как таковые, но все же их любимые сыновья и дочери, о которых беспокоятся и дорожат. Чтобы (хотя он подозревал, что его мать подходила более удобно к глаголу, чем отец) превозносить то, кем и чем они были.

Все то, что было отнято у Симоэнса.

Он пытался — и ему не удалось, он знал — представить себе, каково это было действительно чувствовать себя подобно. Боль от этой потери…

Он покачал головой под бьющей водой, закрыл глаза. Именно с чисто эгоистической точки зрения того, что было украдено из собственной жизни Симоэнса, страдания должны быть невероятными. Но теперь он говорил с Симоэнсом несколько раз. Он знал, что часть гнева гиперфизика, его ярость, действительно была продуктом его ощущения, что он был предан. То, что что-то невыразимо драгоценное было отброшено от него подальше.

Однако, те же разговоры дали ясно понять Джеку, что гораздо больше, чем его собственная потеря, действительно разрывающим этого человека на части был весь срок жизни, украденный у его дочери. Он видел обещание в своей Франческе, которое Томас и Кристина МакБрайд видели реализова н ны ми в своей Джоанне, своих Джеке и Захарии и Арианне. Он знал, что этот ребенок мог бы вырасти и стать любимой и любящей, что, возможно, сопровождалось бы для нее четырьмя или пятью веками, которые дало бы ей сочетание пролонга и ее генома. И он знал, что каждая из этих любовей, каждое из этих достижений, умерло мертворожденным, когда Совет по Долгосрочному Планированию ввел смертельную инъекцию в его дочь.

"Вот к чему это действительно сводится, не так ли, Джек? — признался он, под брызгами ду?ша и в уединении своего ума. — Для СДСП, Франческа Симоэнс в конечном счете стала еще одним проектом. Еще одной нитью в генеральном плане. А что делает ткач, когда ему попадается дефектная нить? Он берет ножницы, вот что он делает. Он берет ножницы, он отрезает ее, и он продолжает работу.

Но она не была нитью. Не для Херландера. Она была его дочерью. Его маленькой девочкой. Ребенком, который научился ходить держась за его руку. Кто научился читать, слушая его чтение сказок ей на ночь. Кто научился смеяться, слушая его шутки. Человека, которого он любил больше, чем он мог когда-либо любить себя. И он даже не мог бороться за ее жизнь, потому что Совет не позволил ему. Это было не его решение — это было решение Совета, и его исполнили".

Он глубоко, судорожно вздохнул и встряхнулся.

"Ты позволяешь своему сочувствию забирать у тебя места? которые ты не должен позволять занимать, Джек, — сказал он себе. — Конечно, тебе жаль его — Боже мой, как бы тебе не было жаль его? — но есть причина, по которой система настроена так, как настроена. Кто-то должен принимать трудные решения, и будет ли она действительно добрее, если будет предоставлять их тем, чья любовь собирается сделать их еще труднее? Кто будет жить с последствиями своих собственных поступков и решений — не чьими-то еще — остальную часть своей жизни?"