Чтение онлайн

Спиртное тоже было под запретом на военных судах. Меня об этом предупредили заранее, и я позаботился тайком протащить на “Куин Мэри” несколько бутылок виски. В первый же день плавания я угостил одного пехотного капитана. Не успел я: и глазом моргнуть, как у меня уже оказалось семнадцать новых друзей и все они меня просто обожали и каждый выпрашивал у меня автограф. Так что уже на второй день я выбросил за борт последнюю пустую бутылку и был счастлив, когда мне в свою очередь удалось напроситься на угощение. (К мистеру Чарлзу Беннету, голливудскому сценаристу, и он, если ему позволит скромность, тоже подтвердит, что я говорю чистую правду.) Он подарил мне бутылку из-под пива, полную доброго шотландского виски, и я немедленно спрятал ее под гимнастерку, чтобы никто из моих новоявленных друзей ничего не заметил. На третий день плавания поздно вечером я удалился в укромный уголок, где было достаточно светло и можно было читать. Я собирался еще раз прочитать кое-какие стихи Франсуа Вийона, время от времени прикладываясь к виски мистера Беннета. На палубах “Куин Мэри” было не так-то просто найти пустынное местечко, но я все же нашел. Мне хотелось еще раз прочитать “Балладу добрых советов…” [3]; великий Вийон написал ее на воровском жаргоне средних веков, и понять ее не может даже самый образованный француз, который изучал арго тех времен. Я повторял вслух первые две строки, надеясь расслышать в них какой-нибудь новый смысл:

Car ou sole porteur de bulles

Pipeur ou hasardeur do dez… [4]

Вдруг чей-то голос лениво произнес:

–  Эй, вы там! Вы-то что про это знаете?

Я поднял голову; из темноты выступило мрачное, иссеченное шрамами лицо загадочного капрала. Мне не оставалось ничего иного, как предложить ему выпить, ибо бутылку я держал в руке и он глядел прямо на нее. Капрал отрывисто поблагодарил, одним глотком наполовину опорожнил бутылку и вернул ее мне.

–  “Pipeur ou hasardeur de dez”, - повторил он со вздохом.
– Старая песня. Вам она нравится, сэр?

–  Очень, - ответил я.
– Наверно, Вийон был великий человек. Кто еще сумел бы так блистательно писать на таком низменном языке? Кто еще смог бы обратить воровские словечки, которые всегда отвратительны, в такую прекрасную поэзию?

–  Так вы эти слова понимаете?
– усмехнулся он.

–  Да нет, не совсем, но чувствую, что это поэзия, - ответил я.

–  Это верно.

–  “Pipeur ou hasardeur de dez…” С тем же успехом можно пытаться положить на стихи что-нибудь вроде этого: “А мне один черт, играешь ли ты в кости или убиваешь людей…”

–  А вы кто такой? Откуда взялись? В армии уже черт-те сколько времени не разрешают отпускать бороду.

–  Я военный корреспондент, - ответил я.
– Меня зовут Керш. Можете допивать.

Он осушил бутылку и сказал:

–  Спасибо, мистер Керш. А меня звать Куку.
– И тяжело, мешком, грохнулся на палубу рядом со мной.
– Уф, - выдохнул он при этом, - посидеть, что ли.

Потом взял изуродованной рукой мою книжечку, похлопал ею по колену и вернул мне.

–  “Hasardeur de dez”, - повторил он с незнакомым мне акцентом.

–  Я вижу, вы читаете Вийона, - заметил я.

–  Нет, не читаю. Я и вообще-то не особый грамотей.

–  Но вы говорите по-французски. Где вы этому научились?

–  Во Франции.

–  А теперь едете домой?

–  Вроде бы так.

–  И кажется, не жалеете об этом.

–  Да уж нет.

–  Возвращаетесь из Франции?

–  Из Голландии.

–  А давно в армии?

–  Да уж порядочно.

–  Вам нравится служить?

–  Конечно. Чем плохо? А вы откуда?

–  Из Лондона.

–  Я там бывал, - сказал он.

–  А вы откуда родом?

–  Что? Я… Да вроде бы из Нью-Йорка.

–  Как вам понравился Лондон?
– спросил я.

–  Он стал получше.

–  Получше? А я - то думал, вы видели его в самое неудачное время - бомбежки и всякое такое, - заметил я.

–  Да нет, Лондон вроде бы ничего.

–  Вот если бы вы побывали там до войны, капрал…

–  Бывал и до войны.

–  Ну, тогда вы, верно, были еще очень молоды, - сказал я.

–  Не так уж молод, - усмехнулся капрал Куку.

–  Я военный корреспондент и газетчик, - сказал я, - и потому имею право задавать нескромные вопроси. Понимаете, я мог бы написать про вас в свою газету. Что это за имя такое - Куку? Никогда прежде не слыхивал такого.

И для пущей важности я вытащил карандаш и записную книжку.

–  Да по-настоящему-то меня звать вовсе не Куку, - объяснил капрал.
– Вообще-то имя у меня французское. Лекокю. Знаете, что это значит?

Я немного смутился.

–  Н-ну… Если не ошибаюсь, так называют человека, которому изменила жена, - сказал я.

–  Верно.

–  У вас есть семья?

–  Нет.

–  Но вы были женаты?

–  Много раз.

–  А что вы собираетесь делать, когда вернетесь в Штаты, капрал?

–  Буду выращивать цветы и заведу пчел и кур.

–  И все в одиночку?

–  Да.

–  Цветы, пчелы и куры… А какие цветы?

–  Розы, - сказал он, не задумываясь. И прибавил: - Может, попозже двинусь на юг.

–  Это еще зачем?

–  За скипидаром.

Понятно. Он просто сумасшедший. Должно быть, разум его помрачился после той страшной раны, от которой па голове остался такой ужасающий шрам.

–  Вам, верно, досталось в боях, капрал, - сказал я.

–  Да, сэр, порезали малость тут и там, - со смешком ответил он.
– Всякое бывало.

–  Оно и видно. Когда я взглянул на вас в первый раз, я подумал, не в обиду вам будь сказано, капрал, что раны у вас на голове, на лице и на руках такие - сразу видно, не от современного оружия.

–  А я и не говорил, что от современного, - огрызнулся он. Потом набрал полную грудь воздуха и с шумом выдохнул.
– Уф! Чем это вы меня напоили?

–  Отличным шотландским виски. А что?

–  Отличное-то оно отличное, только пить мне его не надо было. Я от такого крепкого отказался уж и не помню когда. В голову сильно ударяет. Мне такого и в рот брать нельзя.

–  Кто же вас просил опорожнять целую бутылку, да еще в два глотка?
– с досадой сказал я.

–  Виноват, мистер, Как прибудем в Нью-Йорк, я вам тоже бутылку поставлю, коли желаете, - ответил капрал Куку, сощурился, точно ему больно было смотреть, и провел рукой по шраму на голове.

–  Скверная, видно, была рана, - заметил я.

–  Какая? Эта?
– спросил он.
– Да уж скверней некуда. Даже мозги полезли наружу. А вот гляньте-ка… - Левой рукой он расстегнул гимнастерку и задрал нижнюю рубашку, а правой зажег старый, видавший виды фонарик.
– Вот поглядите…

Я вскрикнул от изумления. Никогда еще не видел я, чтобы живой человек был так невероятно изрезан и изуродован. В неверном свете фонарика передо мной предстало нечто вроде выжженной пустыни, где отбушевала ярость стихий, оставив за собой крутые откосы, пропасти, ущелья и провалы. Точно на тело его обрушились все громы небесные, ураганы и землетрясения. Ребра с левой стороны, казалось, сдавила какая-то страшная тяжесть и раздробила их на мелкие кусочки. Каким-то чудом кости срослись, и получилось что-то вроде лунного вулкана с кратером, окаймленным жесткой бугристой кромкой. Под ложечкой темнела огромная глубокая впадина.