Чтение онлайн

Борис Арнольдович хотел что-то возразить, не на шутку испугавшись за своих друзей, но не успел рта раскрыть.

— Даже не спорь. Настроили и правильно сделали. И хорошо, что они меня побаиваются и не доверяют мне. Но, видишь ли, какая штука… Только тебе… Только не думай, будто я непосредственно налакался и пошел болтать. Или же, наоборот, в доверие влезаю, хочу твои тайные намерения выведать, а заодно и намерения твоих друзей, да и устроить вам… Нет! Ни то, ни другое! Просто ты… ммм… человек со стороны, непосредственно, и ты мне даже не знаю почему, но как-то сразу понравился, сразу я к тебе доверие почувствовал. Вот сразу, как глянул, так понял: этот — не выдаст. В случае чего. В общем, я совсем не такой, как тебе меня охарактеризовали. Конечно, отправлял некоторых на съедение тиграм за нарушение одиннадцатой, так ведь что мне оставалось делать? Ты не отправишь — тебя отправят. Да! Про чины не вспомнят. Про заслуги. Такова наша действительность. Одно слово, джунгли.

А скольких я тем не менее спас? Кто это может знать? Никто! Потому что если бы кто-то знал — все! Меня бы уже не было. Как и того, спасенного!

Вот как приходится таить свое истинное лицо. Причем от всех. Вот сегодня я тебя угостил. А ведь это — упаси Бог! Нам можно — прочим нет. Прочим даже знать не полагается, что существуют на Острове какие бы то ни было напитки. Тем более алкогольные.

Так и корчишь из себя этакого фанфарона. Чтобы ни одна живая душа не догадалась, каков ты на самом деле. Ни одна! А как хочется порой кому-нибудь открыться! Как хочется! Нинели твоей, Самуилу Ивановичу, знаешь, наверное, такого, маэстро Фогелю душу излить да Мардарию тому же, который, как мне кажется, только прикидывается простаком да служакой!

Но нет, нет никаких гарантий в этом мире. Вполне могут фанатиками одиннадцатой оказаться и Нинель, и другие, и Мардарий. Все могут оказаться цепными псами этой заповеди! И я могу! И ты! Да, даже ты! Никаких гарантий!

— Ну, если так рассуждать, то действительно… — протянул Борис Арнольдович, — какой-то элемент риска всегда есть… В любом деле, в любом мире… Что ж теперь…

— Ты прав, ох, как ты прав, дорогой Борис…

— Арнольдович.

— Да-да, я знал, я только забыл, да-да, именно Борис Арнольдович, как вы правы, а давайте, я буду называть вас просто Борей, я ведь вам по возрасту в отцы гожусь, давайте, а?

— Ради Бога, о чем речь! Зовите меня как вам нравится, — великодушно разрешил Борис Арнольдович.

— Вот и хорошо, и замечательно! — обрадовался старик. — Тогда я продолжу посвящать вас в те вопросы, в которые поручено посвятить, а также, — тут он слегка понизил голос и посмотрел заговорщицки — в которые не поручено…

Борис Арнольдович нетерпеливо кивнул.

— Собственно, я вам сейчас кратенько перескажу «Курс истории Острова», изложу, так сказать, тезисно, наши дети его вообще-то подробно изучают, но вам все подробности, полагаю, ни к чему.

Борис Арнольдович и Порфирий Абдрахманович еще разик приложились к бутылке, каждый по-своему, немного закусили. Борис Арнольдович, на правах гостя, расположился в гамаке, хозяин свернулся клубком на полу, при этом кончик его хвоста, как самостоятельное живое существо, на протяжении всей беседы мельтешил перед его носом.

— Это было около двухсот лет назад, — начал свою лекцию Порфирий Абдрахманович, устремляя взор в верхний угол иллюминатора и, очевидно, уносясь всем своим существом в те далекие дни. Борис Арнольдович с готовностью последовал за ним. — Мы, здешний народ, были тогда рассеяны по всему Полуострову и Материку. Мы были очень сильно рассеяны, на сто человек населения приходилось лишь пять наших предков.

Каковы были наши внешние отличия от остального человечества? Да внешне — никаковы. И не было у нас никакой особой идеологии. Более того, все имевшие хождения идеологии всегда разрабатывались именно нашими людьми, хотя далеко не всегда наши люди сохраняли за собой это авторство. Как вы уже, наверное, догадались, наши предки назывались интеллектуалами…

Борис Арнольдович кивнул троекратно, потому что этого ждал вопросительный взгляд оберпредседателя.

— Ну вот, мы занимались своими интеллектуальными делами — наукой, культурой, религией, изобразительством, — это продолжалось из века в век. Крестьяне, мастеровые, торговцы и чиновники тоже кормились своими трудами, и общество так или иначе процветало. Ну не всегда, конечно, одинаково процветало, случались большие и малые войны, случались экономические кризисы и эпидемии. Но ничто не предвещало гибели всего человечества. Особенно после того, как удалось договориться о запрещении оружия массового уничтожения.

Но тут мы вдруг оказались перед лицом неотвратимой экологической катастрофы. Собственно, мы оказались не вдруг, о том, что катастрофа грядет, интеллектуалы своевременно предупреждали человечество, но разве оно нашего брата когда-нибудь слушало?

Конечно, нельзя утверждать, будто интеллектуалы всегда и во всем выступали единым фронтом. Можно говорить лишь о господствующих тенденциях. Конечно, и среди нас были такие, что высмеивали предупреждавших о приближающейся катастрофе, называли их паникерами и истеричными интеллигентишками. Вне всякого сомнения, эти люди были отлично осведомлены о действительном положении вещей, но в своем поведении они руководствовались уже не критериями истинности или ложности, а совсем другими соображениями. Целесообразности, например, общественного спокойствия, политической стабильности. То есть, по-видимому, таких интеллектуалов уже нельзя было считать подлинными интеллектуалами, они, как мне кажется, уже тяготели к иным социальным группам.

Но главное, что помешало интеллектуалам объединить свои разрозненные голоса в один громкий голос, который невозможно не услышать, это то, что и всегда мешало. Индивидуализм наших уважаемых предков. Индивидуализм, который одновременно и добродетель, и порок. Качество диалектическое, но иногда полезней диалектики бывает некий непреложный догмат, на котором только и может быть воздвигнуто настоящее единство.

Тогда же примерно, в недрах традиционного христианства, стала зарождаться новая религия. Точнее, еще одна ветвь исходной мировой религии. Еще одна реформация. На наш взгляд, самая близкая к абсолютной истине. Суть ее в том, что, не отрицая Христа, ставится с ним рядом один из его учеников. Считавшийся самым безнравственным. То есть — Иуда. Краеугольный догмат таков: если Иисус Христос принял муки за все человеческие грехи, то Иуда — за все человеческие предательства и измены. И он — мученик в большей степени, чем Христос, поскольку Христос вечно почитаем, а Иуда, наоборот, — проклинаем…

Ну, и еще в те годы достигло необычайного расцвета общественное движение под девизом: «Долой технический прогресс, назад, к природе!» Это движение существовало с давних пор и влачило жалкое существование, но, когда созрели для него условия, заявило о себе во весь голос.

Наконец вот что сыграло решающую роль. Вы, наверное, там, у себя, тоже сталкивались с предубеждением части общества к интеллигенции? Которое то усиливается, то ослабевает и которым любят пользоваться то одни рвущиеся к власти силы, то другие…

— Умникофобия? — робко вставил Борис Арнольдович. — Умонеприязнь?..

— Вот-вот, именно! — обрадовался Порфирий Абдрахманович. — От этого не было избавлено и наше общество. Антиинтеллектуальные настроения то нарастали, то ослабевали, можно было в данном явлении даже отыскать некоторую цикличность. Но тут, по мере приближения всеобщей трагедии, антиинтеллигентская истерия приобрела беспримерные масштабы.

Ну, во-первых, сразу было забыто, что именно интеллектуалы предупредили о приближении мировой беды и призвали общество умерить некоторые свои аппетиты, а кое от чего отказаться, пока не поздно, совсем. Но легко ли отказаться от комфорта?

Во-вторых, сразу же именно интеллектуалы были обвинены в создании предапокалипсической обстановки. Раз они всякую чертовщину наизобретали, с них и спрос. Понятно, что против такой железобетонной логики не возразишь.

Ну и, в-третьих, наложились традиционные претензии к интеллектуалам, связанные с их якобы дармоедством. Эти претензии всегда были очень живучи, и каждый неинтеллектуал полагал себя вправе их предъявлять.

Вы представляете, Боря, дошло до того, что наши предки боялись выходить на улицу! Дело приближалось, пожалуй, к натуральным средневековым погромам!