Чтение онлайн

— Слава Богу, успели! — сказала Нинель, переводя дух и устремляя взгляд к небу. — Успеть-то успели, а туча, кажется, мимо проходит. Неужто зря торопились?

Но тут ей на нос упала первая капля. Еще громче завизжали Калерия и Лизавета. Рванул сильный порыв ветра, достигший самых нижних ярусов тропического леса, и сразу после этого дождь хлынул во всю мочь.

— Соседи, — сказал с чувством Самуил Иванович. — Наступает сезон дождей, нам нелегко будет его пережить, но тот, кто переживет, будет радоваться Солнцу и новому урожаю, а тот, кто не переживет, уступит место под Солнцем потомкам. И пусть его душа на ином справедливом свете утешится сознанием выполненного долга! Аминь! И с праздником, друзья!

Сказав свой безалкогольно-религиозный тост, Самуил Иванович поцеловал Нинели руку, приобнял Бориса Арнольдовича. Лицо его было мокрым и торжественным. Борис Арнольдович глянул Нинели в глаза и увидел в них нечто неотвратимое. Преодолевая гадливость («Чего уж теперь, не хватило пороху вырваться отсюда к законной жене, терпи…»), он первым сделал этот шаг и позволил самке прижаться к себе лохматым мускулистым телом. Но, к своему удивлению, обнаружил, что от нее пахнет орхидеями и дождем, а больше ничем не пахнет.

Самуил Иванович деликатно отвернулся. Зато Калька и Лизка, вот чертенята, смотрели неотрывно и уничтожающе.

Первый дождь поливал всего несколько минут, а потом стих, и сразу сделалось чистым небо, сразу засияло Солнце, не жалея сил. Листва высохла, а до земли ни одна капля даже не долетела. Словом, очень скоро и следов не осталось от первого дождя, как будто его вовсе не было. Но он, конечно, был.

— Что-то не нравится мне наш Самуил Иванович, — шептала Нинель некоторое время спустя, когда они деловито объедали праздничные гирлянды, — слова его… Похоже, он собрался умирать. А если собрался, значит, умрет. Оно, конечно, пенсионный возраст считай подошел, все нормально, а мне как-то не по себе. Ведь он меня еще маленькую нянчил.

— Да, может, еще ничего…

— Как же, «ничего»!..

Потом дождей не было несколько дней, и жизнь продолжалась как ни в чем не бывало. Под чистым небом, при свете яркого Солнца и почти такой же яркой Луны. Только Луна уже всходила совсем ненадолго.

Бориса Арнольдовича вовлекли в любительский театр. Он очень стеснялся, отнекивался, ссылаясь на полное отсутствие сценического таланта, но его все равно записали. Дали роль. Вараввы. А можно было взять и другую. Ролей хватало на всех. И те, кто был зрителем на одном спектакле, в других спектаклях уже участвовали как исполнители.

— Понимаете, — объяснили Борису Арнольдовичу, — нельзя по достоинству оценить сценическое искусство, если вы никогда не выходили на сцену сами.

Ему ничего другого не оставалось, он согласился попробовать и сразу увлекся.

— Нельзя понять поэзию, если вы никогда не писали стихи сами, — еще объяснили ему.

И Борис Арнольдович увлекся стихосложением. В турнирах, правда, не участвовал, до этого не дошло.

И как раз в эти дни у него проклюнулся маленький зародышевый хвостик. На предназначенном для хвостика месте. Борис Арнольдович хотел ужаснуться, во всяком случае, раньше мысль о возможном хвостике, которую внушали окружающие, ужасала. Но — не получилось. Подумал только: отсохнет, когда потребуется, а пока пусть растет. Как в джунглях без хвоста? И все.

Появилась нехорошая привычка постоянно щупать несомненный росток нового. Подрос — не подрос. Нинель делала замечания. Мол, некрасиво. Едва удалось изжить привычку. Точней, она исчезла сама, когда хвост подрос.

Потом опять был дождь. Уже более продолжительный и обильный. Его пережидали в гнездах.

Потом дождь зарядил на двое суток. Труднее стало добираться на пастбище и назад. Ветви деревьев сделались скользкими, да и постоянная всепроникающая сырость раздражала. Мысль о том, что период дождей продлится полгода, вытесняла любые мысли.

Борис Арнольдович приметил, что обезьяны гораздо легче, чем он, переносят сырую погоду, поскольку их шерсть, как оказалось, имеет водоотталкивающие свойства. «Надо действительно поторопиться с шерстью», — решил Борис Арнольдович, и шерсть, как ни удивительно, впрямь начала расти чуть ли не на глазах. Совпадение это было, а может, и нет…

— А что, разве деревья в период дождей не плодоносят? — этот вопрос Борис Арнольдович задал Нинели, когда корма на их делянке стало совсем мало по сравнению с наилучшими временами, а то, что попадалось, раньше просто не привлекало взгляд. Какие-то крючковатые да сморщенные экземпляры, сплошной нестандарт.

— Нет, конечно! — рассмеялась Нинель. — Странно, почему вы раньше этим вопросом не заинтересовались, я думала, что для вас тут все очевидно. Но повода для особой тревоги нет, старых плодов должно хватить до нового урожая.

— А почему же мы их не заготовляли впрок?

— А ничего из этого не выходит. Много раз пробовали. Портятся через неделю.

— Вон что…

Борис Арнольдович хотел сказать, что существует много различных способов консервирования сельхозпродуктов, но вспомнил про одиннадцатую заповедь и не сказал.

И вот однажды дождь, начавшись с вечера, больше не кончился, осенний, промозглый, навевающий мысли о смерти дождь.

Как-то утром Самуил Иванович не пошел на пастбище. Оказалось, он достиг пенсионного возраста и его перевели на общественный паек. Борис Арнольдович искренне обрадовался за хорошего человека, кстати, по местным обычаям и полагалось в подобных случаях всем радоваться, но разве ж он знал, что житель Острова имеет право находиться на общественном пайке лишь весьма непродолжительное время?

Кажется, Самуил Иванович, принимая поздравления, хотел что-то объяснить, но удержался, только слегка покривил губы.

Через несколько дней, вечером, когда Нинель и Борис Арнольдович возвращались с пастбища полуголодные и смертельно усталые — уже совсем мало оставалось на их делянке корма, и его приходилось экономить, — их встретили у самого КПП Калерия и Лизавета. Дети были необычайно оживлены, они издалека кричали, стремясь перекричать друг дружку:

— Самуил Иванович упал! Самуил Иванович упал! Уррра! Как интересно!

А у Бориса Арнольдовича чуть не остановилось сердце. Он сам приостановился, чтобы его уберечь. Слезы ручьем хлынули из его глаз, словно только и ждали удобного момента много дней.

— Перестаньте, перестаньте, стыдно! — шептала Нинель.

Но он еще долго не унимался, хорошо, что лил дождь, иначе, наверное, и впрямь было бы очень стыдно.

А Жюль и Роберт вернулись с пастбища деловитые, сразу разбросали старое дядино гнездо, под которым обнаружился сухой фикусовый ствол. Впрочем, он сразу же намок и перестал отличаться от всего остального мокрого мира…